Происшествие на улице
Пса
Похож на
меня, и одного роста, а кажется выше на полголовы – мерзавец Из старинной комедии
Случилось, что Александр Гольц вышел из балагана и пришел к месту свидания
ровно на полчаса раньше назначенного. В ожидании предмета своей любви он
провожал глазами каждую юбку, семенившую поперек улицы, и нетерпеливо колотил
тросточкой о деревянную тумбу. Ждал он тоскливо и страстно, с темной
уверенностью в конце. А иногда, улыбаясь прошлому, думал, что, может быть, все
обойдется как нельзя лучше.
Наступил
вечер; узенькая, как щель, улица Пса туманилась золотой пылью, из грязных окон
струился кухонный чад, разнося в воздухе запах пригорелого кушанья и сырого
белья. По мостовой бродили зеленщики и тряпичники, заявляя о себе хриплыми
криками. Из дверей пивной то и дело вываливались медлительные в движениях люди;
выйдя, они сперва искали точку опоры, потом вздыхали, нахлобучивали шляпу как
можно ниже к переносице и шли, то с мрачным, то с блаженным выражением лиц,
преувеличенно твердыми шагами.
– Здравствуй!
Александр
Гольц вздрогнул всем телом и повернулся. Она стояла перед ним в небрежной позе,
точно остановилась мимоходом, на секунду, и тотчас уйдет. Ее смуглое, подвижное
лицо с печальным взглядом и капризным изгибом бровей, избегало глаз Гольца; она
рассматривала прохожих.
– Милая! –
напряженно-ласковым голосом сказал Гольц и остановился.
Она
повернула лицо к нему и в упор безразличным движением глаз окинула его пестрый
галстух, шляпу с пером и гладко выбритый, чуть вздрагивающий подбородок. Он еще
надеется на что-то; посмотрим.
– Я… –
Гольц прошептал что-то и начал жевать губами. Потом сунул руку в карман, вытащил
обрывок афиши и бросил. – Позволь мне… – Здесь его рука потрогала
поля шляпы. – Итак, между нами все кончено?
– Все
кончено, – как эхо, отозвалась женщина. – И зачем вы еще хотели
видеть меня?
– Больше…
ни за чем, – с усилием сказал Гольц. Голова его кружилась от горя. Он
сделал шаг вперед, неожиданно для себя взял тонкую, презрительно-послушную руку
и тотчас ее выпустил.
– Прощайте, –
выдавил он тяжелое, как гора, слово. – Вы скоро уезжаете?
Теперь
кто-то другой говорил за него, а он слушал, парализованный мучительным кошмаром.
– Завтра.
– У
меня остался ваш зонтик.
– Я
купила себе другой. Прощайте.
Она
медленно кивнула ему и пошла. Тумба оказалась крепче тросточки Гольца; хрупкое
роговое изделие сломалось в куски. Он пристально смотрел в затылок ушедшей
девушке, но она ни разу не обернулась. Потом фигуру ее заслонил угольщик с
огромной корзиной. Кусочек шляпы, мелькнувшей из-за угла – это все.
Александр
Гольц открыл двери ближайшего ресторана. Здесь было шумно и людно; косые лучи
солнца блестели в густом войске бутылок дразнящими переливами. Гольц сел к
пустому столу и крикнул:
– Гарсон!
Безлично-почтительный
человек в грязной манишке подбежал к Гольцу и смахнул пыль со столика. Гольц
сказал:
– Бутылку
водки.
Когда
ему подали требуемое, он налил стаканчик, отпил и плюнул. Глаза его метали гневные
искры, ноздри бешено раздувались.
– Гарсон! –
заорал Гольц, – я требовал не воды, черт возьми! Возьмите эту жидкость,
которой много в любой водосточной кадке, и дайте мне водки! Живо!
Все,
даже самые флегматичные, повскакали с мест и кольцом окружили Гольца. Оторопевший
слуга клялся, что в бутылке была самая настоящая водка. Среди общего смятения,
когда каждый из посетителей отпивал немного воды, чтобы убедиться в правоте
Гольца, принесли новую запечатанную бутылку. Хозяин трактира, с обиженным и
надутым лицом человека, непроизвольно очутившегося в скверном, двусмысленном
положении, вытащил пробку сам. Руки его бережно, трясясь от волнения, налили в
стакан жидкость. Из гордости он не хотел пробовать, но вдруг, охваченный
сомнением, отпил глоток и плюнул: в стакане была вода.
Гольц
развеселился и, тихо посмеиваясь, продолжал требовать водки. Поднялся неимоверный
шум. Восковое от страха лицо хозяина поворачивалось из стороны в сторону, как
бы прося защиты. Одни кричали, что ресторатор – жулик и что следует пригласить
полицию; другие с ожесточением утверждали, что мошенник именно Гольц. Некоторые
набожно вспоминали черта; маленькие мозги их, запуганные всей жизнью,
отказывались дать объяснение, не связанное с преисподней.
Задыхаясь
от жары и волнения, хозяин сказал:
– Простите…
честное слово, ума не приложу! Не знаю, ничего не знаю; оставьте меня в покое!
Пресвятая матерь божия! Двадцать лет торговал, двадцать лет!..
Гольц
встал и ударил толстяка по плечу.
– Любезный, –
заявил он, надевая шляпу, – я не в претензии. У вас бутылки, должно быть,
из тюля, – немудрено, что спирт выдыхается. Прощайте!
И он
вышел, не оборачиваясь, но зная, что за ним двигаются изумленные, раскрытые
рты.
III
Историк (со слов которого записал я все выше и нижеизложенное) с момента выхода
Гольца на улицу сильно противоречит показаниям мясника. Мясник утверждал, что
странный молодой человек направился в хлебопекарню и спросил фунт сухарей.
Историк, имени которого я не назову по его просьбе, но лицо, во всяком случае,
более почтенное, чем какой-то мясник, божится, что он стал торговать яйца у
старухи на углу улицы Пса и переулка Слепых. Противоречие это, однако, не
вносит существенного изменения в смысл происшедшего, и потому я останавливаюсь
на хлебопекарне.
Открывая
ее дверь, Гольц оглянулся и увидел толпу. Люди самых разнообразных профессий,
старики, дети и женщины толкались за его спиной, сдержанно жестикулируя и
указывая друг другу пальцем на странного человека, оскандалившего трактирщика–
Истерическое любопытство, разбавленное темным испугом непонимания, тянуло их по
пятам, как стаю собак. Гольц сморщился и пожал плечами, но тотчас расхохотался.
Пусть ломают головы – это его последняя, причудливая забава.
И,
подойдя к прилавку, потребовал фунт сахарных сухарей. Булочная наполнилась
покупателями. Все, кому нужно и кому не нужно, спрашивали того, другого, жадно
заглядывая в каменное, строгое лицо Гольца. Он как будто не замечал их.
Среди
всеобщего напряжения раздался голос приказчицы:
– Сударь,
да что же это?
Чашка
весов, полная сухарями до коромысла, не перевешивала фунтовой гири. Девушка
протянула руку и с силой потянула вниз цепочку весов, – как припечатанная,
не шевельнувшись, стояла другая чашка.
Гольц
рассмеялся и покачал головой, но смех его бросил последнюю каплю в чашу страха,
овладевшего свидетелями. Толкаясь и вскрикивая, бросились они прочь. Мальчишки,
стиснутые в дверях, кричали, как зарезанные. Растерянная, багровая от испуга,
стояла девушка-продавщица.
Опять
Гольц вышел, хлопнув дверьми так, что зазвенели стекла. Ему хотелось сломать
что-нибудь, раздавить, ударить первого встречного. Пошатываясь, с бледным,
воспаленным лицом, с шляпой, сдвинутой на ухо, он производил впечатление
помешанного. Для старухи было бы лучше не попадаться ему на глаза. Он взял у
нее с лотка яйцо, разбил его и вытащил из скорлупы золотую монету. «Ай!» –
вскричала остолбеневшая женщина, и крик ее был подхвачен единодушным – «Ах!» –
толпы, запрудившей улицу.
Гольц
тотчас же отошел, шаря в кармане. Что он искал там?
Публика,
окружившая старуху, вопила, захлебываясь кто смехом, кто бессмысленными ругательствами.
Это было редкое зрелище. Дряхлые, жадные руки с безумной торопливостью били
яйцо за яйцом; содержимое их текло на мостовую и свертывалось в пыли скользкими
пятнами. Но не было больше ни в одном яйце золота, и плаксиво шамкал беззубый
рот, изрыгая старческие проклятия; кругом же, хватаясь за животы, стонали от
смеха люди.
Подойдя
к площади, Гольц вынул из кармана ни больше, ни меньше, как пистолет, и преспокойно
поднес дуло к виску. Светлое перо шляпки, скрывшейся за углом, преследовало
его. Он нажал спуск, гулкий звук выстрела оттолкнул вечернюю тишину, и на землю
упал труп, теплый и вздрагивающий.
От
живого держались на почтительном расстоянии, к мертвому бежали, сломя голову.
Так это человек просто? Так он действительно умер? Гул вопросов и восклицаний
стоял в воздухе. Записка, найденная в кармане Гольца, тщательно
комментировалась. Из-за юбки? Тьфу! Человек, встревоживший целую улицу,
человек, бросивший одних в наивный восторг, других – в яростное негодование,
напугавший детей и женщин, вынимавший золото из таких мест, где ему быть вовсе
не надлежит, – этот человек умер из-за одной юбки?! Ха-ха! Чему же еще
удивляться?!
Надгробные
речи над трупом Гольца были произнесены тут же, на улице, ресторатором и
старухой. Первая, радостно взвизгивая, кричала:
– Шарлатан!
Ресторатор
же злобно и сладко бросил:
– Так!
Обыватели
расходились под ручку с женами и любовницами. Редкий из них не любил в этот
момент свою подругу и не стискивал крепче ее руки. У них было то, чего не было
у умершего, – своя талия. В глазах их он был бессилен и жалок – черт ли в
том, что он наделен какими-то особыми качествами; ведь он был же несчастен
все-таки, – как это приятно, как это приятно, как это невыразимо приятно!
Не
сомневайтесь – все были рады. И, подобно тому, как в деревянном строении затаптывают
тлеющую спичку, гасили в себе мысль: «А может быть… может быть – ему было нужно
что-нибудь еще?»
|
