21
Следователь, Иван Иваныч Голубев, приехал к вечеру. Он –
невысокий, сухой старик с энергичным лицом в седой, мужиковской бороде, говорит
крепко, повелительно, однако может прикинуться и ласковой лисой; к спиртным
напиткам имеет большую склонность, как и прочие обитатели сих мест. Он
простудился на охоте и чувствовал себя не совсем здоровым: побаливала голова,
скучала поясница.
Тотчас же началось так называемое предварительное следствие.
Анфису Петровну посадили к окну на стул, локти ее поставили
на подоконник. Анфиса не сопротивлялась. Бледно‑матовое лицо ее – мудреное и
мудрое. Анфиса рада снова заглянуть в свой зеленеющий сад, не в тьму, не в
гром, а в сад, озлащенный веселым солнцем, – но земная голова ее валилась.
Голову стали придерживать чужие чьи‑то, нелюбимые ладони, Анфиса брезгливо
повела бровью, но ни крика, ни сопротивления – Анфиса покорилась.
К ране на лбу приложили конец шнура и протянули шнур дальше,
в сад, чтобы определить примерный рост убийцы и с какого пункта произведен был
выстрел.
– Так подсказывает логика, – пояснил следователь.
Тут вышла малая заминка: незыблемая логика лопнула, застряла между гряд.
Следователь встал на гряду, в то место, куда привели его логика и шнур, и
прицелился из ружья Анфисе в лоб.
– Да, – и он раздумчиво почесал горбинку
носа. – При моем росте – с гряды как раз. А ежели разбойник значительно
выше меня, он мог и из‑за гряды стрелять. Да.
Земля на соседних грядах по направлению к забору
подозрительно примята, но ливень смыл следы.
– Убийство произошло до ливня, во время ливня, но ни в
каком случае не после, – уверенно сказал следователь, и все согласились с
ним.
Следователь записал в книжку кратко: «Сапоги». Определили,
где перелезал злодей через забор: присох к доскам посеревший за день чернозем,
видны царапины от каблуков. Вернулись в дом.
– Завтра утречком придется череп вскрыть, пулю
вынуть, – приказал следователь фельдшеру Спиглазову, заменявшему врача.
Учитель обратил внимание следователя на валявшийся пыж.
– Знаю, знаю, – поморщился следователь: легонько
вскрикнув и хватаясь за поясницу, он нагнулся, поднял бумажную пробку,
внимательно осмотрел ее и стал осторожно развертывать. – Удивительно, как
пыж мог влететь сюда. Очевидно.., туго сидел в стволе…
Желтое, сухое лицо учителя покрылось пятнами.
– Газета, – сказал следователь, – оторванный
угол от газеты. Урядник! Кто выписывает «Русское слово»?
– Громовы! – с радостной готовностью прокричал
учитель.
– Так точно, господин следователь, Громовы! –
учтиво стукнул урядник каблук в каблук.
Следователь записал: «Уголок газеты».
Пошли к Громовым. Дорогой один из крестьян сказал
следователю:
– Тут к ней, к покойнице, вашескородие, еще один
человечек хаживал, царство ей небесное…
– К покойнице или к живой?
– Никак нет, к живой… Шапкин…
– У него имеется ружье. И газеты читает… Следователь
кратко записал на ходу: «Ш, руж.» У Громовых расположились почему‑то в кухне.
Хозяев не было, одна кухарка. Как только сели за кухонный артельный стол,
Варвара сразу же заплакала.
– Не плачь, – успокоил ее следователь. – А
лучше скажи, когда вчерашней ночью пришел домой Ибрагим‑Оглы?
– А я, конешно, не приметила, когда… Я уж после грозы
легла, уж небушко утихать стало… Его все не было.
– А когда вернулся Прохор Петрович?
– Не приметила. Только что они ночью кушали шибко много
щей с кашей да баранины. Потом ушли к Илье.
Илья Сохатых давал показания сначала бодро, отставив правую
ногу и легкомысленно заложив руку в карман.
– Ибрагим, по всей вероятности, прибыл к месту
нахождения перед рассветом. Ночью мы с Прохором Петровичем заглядывали к нему,
но обнаружения в ясной видимости не оказалось.
– Говорите проще. В чем Прохор Петрович был обут?
– В пимах‑с, в валенках‑с. Потом они вертоузили на
гитаре, конечно.
– Не пришлось ли вам вчерашней ночью или сегодня утром
мыть чьи‑нибудь грязные сапоги?
– Нет‑с… Как перед богом‑с.
– Умеете ли вы стрелять из ружья?
– Оборони бог‑с… Как огня боюсь… Когда Прохор Петрович
производит выстрелы на охоте, я затыкаю уши. Например, вчера…
– Не приходилось ли вам стрелять когда‑нибудь из
собственного револьвера в цель? В лопату, например?
– Никак нет‑с… Впрочем, обзирая прошлые события, да,
стрелял‑с…
– Принесите револьвер…
Прохор лежал в кровати. На голове компресс. Фельдшер
удостоверил его болезнь.
– Давно ли хвораете? – присел следователь на стул.
– Давно… Поправился, а потом опять… Меня лечил
городской врач.
– Знаю… – Следователь пыхнул дымом папироски, подъехал
со стулом вплотную к Прохору и, пристально глядя в его глаза, со скрытой какой‑то
подковырочкой раздельно произнес:
– Л не убили ль вы вчера… – и задержался.
Прохор сорвал с головы компресс и порывисто вскочил:
– Что? Кого?.. Вы что хотите сказать?..
– Лежите, лежите… Вам волноваться вредно, –
ласково проговорил следователь, мельком переглянулся с учителем и приставом и
положил свою руку на дрожавшее колено Прохора. – Вы думали – я про Анфису
Петровну? Что вы, Прохор Петрович, в уме ли вы? Я про охоту… Вчера, днем, с
Ильей Сохатых… Убили что‑нибудь в поле, или ружьецо у вас чистое?..
– Вряд ли чистое… Я стрелял, убил утку, но не нашел…
– Так‑с, так‑с… Убили, но не нашли… Урядник, подай сюда
ружье Прохора Петровича.
Пристав дословно все записывал, его перо работало непослушно,
вспотычку, кое‑как.
Следователь привычной рукой охотника переломил в затворе
ружье и рассматривал стволы на свет.
– Да, ружьецо доброе… Льеж… Стволы дамасские, один
ствол чокборн… Копоть свежа, вчерашняя, тухлым яичком пахнет… А почему ж копоть
в том и другом стволе? Ведь вы ж один раз стреляли?
– Один, впрочем два… Мне трудно припомнить теперь…
Голова…
Следователь достал из‑под кровати сапог с длинным голенищем:
– Почему чистые сапоги? Кто мыл?
– Сам… Впрочем… Да, да, сам.
– Вы переобулись в пимы после охоты или же после того,
как вчерашней ночью вернулись из сада Анфисы Петровны? – старался
следователь поймать его на слове.
– После охоты, конечно, – с испугом сказал
Прохор. – Да, да, после охоты, – добавил он и приподнялся на
локте. – А все‑таки странно.
– Что странно?
– Вы сбиваете меня… Что за.., за.., наглость? – Он
лег, закрыл глаза и положил широкую ладонь свою на лоб. Пальцы его руки
вздрагивали, в спокойном на вид, но все же обиженном лице волнами ходила кровь:
лицо и бледнело и краснело.
Вполне довольный своей игрой, следователь сглотнул слюни,
как пьяница пред рюмкой водки, и ласково проговорил:
– А почему? Ведь вот почему я вас про сапоги спросил:
на одной из гряд в саду
Анфисы Петровны восемь гвоздиков вот этих отпечаталось, что
в каблуке. Не угодно ли взглянуть? – И следователь, постукивая по каблуку
карандашом, поднес сапог к самому носу Прохора.
Тот открыл обозленные глаза, оттолкнул сапог и в лицо
следователя крикнул:
– Убирайтесь к черту! Я не был там…
– Фельдшер! – крикнул и следователь. – Дайте
ему успокоительного. А мы пока к хозяину заглянем. – Следователь
чувствовал, что с «каблуками» немножечко переборщил, и на этот раз остался
собою недоволен.
Петр Данилыч замахал на вошедших рукой, и злобно что‑то
замычал, пошевеливаясь на кровати всем грузным телом.
Удостоверились в его болезни, в возможной причине ее и
вернулись в комнату Прохора. – Илья Сохатых терся тут же, ко всему
прислушивался, двигал усиленно бровями, творил тайную молитву; в его руках
маленький старинный револьвер.
Прохор демонстративно лежал теперь лицом к стене.
Следователь заговорил, глядя ему в затылок:
– Ну вот, Прохор Петрович, весь допросик и закончился.
Пока, конечно… Пока. Вы спите, нет? Вот что я хотел спросить. Мне бы надо
позаимствовать у вас дюжинки две пыжей. У вас, наверное, и картонные и
войлочные есть? Или все вышли? Может быть, пыжи из бумаги делаете?
– Илья! Дай им пыжей две дюжины… – все так же лежа
лицом к стене, приказал Прохор.
Следователь взглянул на две жестянки пыжей, услужливо
предъявленных ему Ильей Сохатых, и то, что пыжи нашлись в запасах Прохора,
следователю было тоже не совсем приятно.
– И еще знаете что? – привстал на цыпочки и
опустился следователь. – Одолжите на денечек номерка два‑три «Русского
слова» почитать… Где у вас газеты? Не в этом шкапчике? – Он открыл
стеклянный шкаф и вытащил ворох газет.
Прохор молчал. Следователь подошел к нему, сказал
официально, сухо:
– Теперь потрудитесь повернуться к следователю лицом.
Вот видите ли, – продолжал он, тыча в верхний лист газеты, – тут уголок
оторван. Не можете ли сказать, куда делся уголок?
– Мало ли куда? Ну, мало ли куда… Я не припомню… –
смущенно пролепетал Прохор; его глаза бегали по лицам присутствующих, как бы
ища поддержки.
– Извините великодушно, – выступил Илья Сохатых,
держа руки по швам. – Этим уголочком я попользовался, будучи «до ветру»,
когда шел.
– Вы это крепко помните? – строго спросил его
следователь. – Ежели этот уголок оторвали вы, то я сейчас же прикажу вас
арестовать!
Илья Сохатых отступил на шаг, лицо его вытянулось ужасом, он
всплеснул руками я воскликнул:
– Господин следователь! Ради бога!.. За что же это?
– А вот за что… – Следователь вынул из портфеля
прожженный в нескольких местах смятый кусок газеты и приложил его к оборванному
газетному листу. – Вот за что. Этот кусок найден в комнате, где убита была
Козырева, этим куском был запыжен выстрел убийцы.
– Господин следователь! – И обомлевший приказчик
повалился суровому старику в ноги. – Ей‑богу, я не отсюда вырвал, ей‑богу!..
Я вырвал на масленице, в прошлом году еще… Я…
– Наврал? – И следователь приказал Илье подняться.
– Наврал, так точно… Наврал, наврал. Черт подтолкнул
меня…
– Молодого хозяина выгородить хотел?
– Так точно. Да.
Следователь дружески подмигнул приказчику, откашлялся и
плюнул за окно.
– Ну, до свиданья, Прохор Петрович, – пожал он
руку Прохора. – Ого! А ручка‑то горячая у вас. Поправляйтесь,
поправляйтесь. Десятский! Останешься при больном. А вы, господин Громов,
пожалуйста – никуда, посидите дома денечка три‑четыре. Пожалуйста. – Он
вложил в портфель номер газеты, угол которой был оторван, и двинулся к выходу.
От дверей сказал сухо:
– А я вам, господин Громов, серьезнейшим образом
рекомендую вспомнить об этом клочке бумаги, о пыже. О сапогах тоже. Почему
именно вы, вы, а не кухарка, отмыли на сапогах грязь с огородных гряд?
– Газету мог оборвать и Ибрагим‑Оглы, – вяло
проговорил Прохор, следя взглядом за ползущей по стене мокрицей.
– Не спорю, не спорю, – быстро согласился
следователь. – Папаша мог газету взять, мамаша могла взять, кухарка могла.
Меня интересует в сущности не это, – следователь тоже взглянул на мокрицу,
мокрица упала. – Мне интересно знать, кто вогнал из этого клочочка пыж в
ружье, кто Анфису Козыреву убил? – пристукнул он два раза по портфелю
кулаком. – Ну, да мы помаленьку разберемся. До свиданья, господин Громов.
И все ушли.
Взволнованный, пораженный событиями, измученный допросом,
Прохор лежал молча битый час. Потом, призвав Илью, приказал ему немедленно же
ехать с известием к Марье Кирилловне и в город за доктором. Потом прошел к болевшему
отцу, а к вечеру действительно занемог, свалился.
Следственная же комиссия от Громовых завернула к
Шапошникову, завернула попучно, «для проформы», потому что опытный следователь
почти был убежден, кто, всамделишный преступник.
Заплеванный, с распухшим сизым носом и подбитым глазом,
Шапошников лежал на кровати, привязанный холщовыми ручниками к железной, вбитой
в счену скобке. Он встретил пришедших всяческой бранью, плевками, гнал всех
вон, плел несусветимую ахинею.
Хозяин избы, Андреи Титов, сказал следователю:
– Связать пришлось: вроде помрачения ума, вроде как
мозга ослабла у него, у
Шапкина‑то. Две недели, почитай, без передыху пил. Потом,
вижу, пошаливать начал, вижу, в речах сбивается, нырка дает. А сегодня пришел к
нему, гляжу – он печурку разжег и варит щи в деревянной шайке. Опрокинул я щи,
а там беличье чучело лежит, куделей набитое. А он кричит на меня: «Отдай
говядину! Отдай говядину!» А так он парень хороший, смирный. И ума палата. Все
науки превзошел… Вчерашнюю ночь никуда не отлучался…
При больном оставили фельдшера Спиглазова. Он дал больному
успокоительных капель, развязал его, напоил чаем. Шапошников спокойно уснул –
первый раз за две недели.
К ружьям Прохора, Ибрагима‑Оглы и револьверу Ильи Сохатых
следственная комиссия присоединила для порядка и ружье Шапошникова.
В селе Медведеве коротали срок ссылки еще восемь
политических. Хотя Шапошников, замкнутый и сосредоточенный, с ними дружбы не
водил, однако двое из них, узнав о болезни товарища, пришли навестить его.
Сестра Марьи Кирилловны, Степанида Кирилловна, стала
неожиданно поправляться. Благочестивая Марья Кирилловна относила это к божьему
благоволению и собиралась дня через два ехать восвояси. Но радости в сердце не
было: дряблое, больное ее сердце томительно скучало, тонуло в безотчетно
надвигавшемся на нее страхе. Животный этот страх усилился, окреп прошедшей
ночью. Как стала погасать гроза, Марья Кирилловна уснула. Видело во сне: она
голая, голый Прохор, голая Анфиса. Их оголил какой‑то зверь, только нет у того
зверя ни имени, ни вида. И грозный голос твердил ей в уши: «Кольцо, кольцо». С
тем проснулась.
А поздним вечером, уже спать хотела лечь она, бубенчики
забрякали, пара коней катила по дороге.
– Кто таков? Уж не от нас ли?
Так и есть: Илья.
Ласково Илья со всеми поздоровался, даже к болящей Степаниде
со льстивыми речами подошел, Марью же Кирилловну совсем по‑благородному чмокнул
в ручку. Марья Кирилловна растерялась, сконфузилась и, по‑своему читая веселое
лицо Ильи, спросила спокойно:
– Слава ли богу у нас, Илюшенька? За мной, что ли? Ишь,
надушился как…
– Разрешите, Марья Кирилловна, по дорожке пройтись, с
глазу на глаз чтобы, одно маленькое дельце есть.
– Дорожки теперь грязные, а пойдем в другую комнату.
Вошли. Марья Кирилловна сыпала про близких своих вопросы, он
молчал. Дом был хороший, на городской манер. Илья притворил дверь, с приятной
улыбкой достал из кармана футляр с колечком, опустился на колени и, не щадя
новых брюк своих, пополз на коленях, словно калека, к усевшейся в угол хозяйке.
– Марья Кирилловна, Маша! – зашептал он сдавленным
голосом, его душили слезы, и, как на грех, слюна заполнила весь рот. –
Маша, не обессудь, прими… – он сперва поблестел супиром перед глазами
изумленной женщины, затем ловко надел кольцо ей на палец.
Женщине было приятно отчасти и не хотелось подымать в чужом
доме шуму. Отталкивая льнувшего к ней со слюнявым ртом Илью, она торопливо
говорила:
– Ну, ладно, ладно… Отвяжись… Я девка, что ли, для
колец для твоих?
– Мирси, мирси… – вздыхая и заламывая свои руки, с
чувством сказал Илья. – И вот еще что… Выслушай, Маша, рапорт. – Он
поднялся, отряхнул брюки, закинул назад чуб напомаженных кудрей, откашлялся.
– Прохор Петрович… Или даже так… – начал он, подергивая
головой. – Петра Данилыча.., сегодня утром…
Марья Кирилловна вскочила, поймала его руки;
– Да говори же, черт! – И топнула.
– Успокойтесь, не волнуйтесь… Все мы во власти аллаха…
Значит, вчерашней ночью Анфиса Петровна застрелена из ружья. Петра Данилыча,
конечно, паралич разбил, без языка лежит. На Прохора Петровича подозрение в
убийстве.
Пронзительный крик Марьи Кирилловны ошеломил Илью.
Надломанно, схватившись за сердце и за голову, она еле переставляла ноги по
направлению к двери. У приказчика задрожали колени, и мгновенный холод
прокатился по спине.
– Ради бога, ради бога! – бросился он вслед
терявшей сознание хозяйке. – Не бойтесь… Ибрагим арестован, это он убил…
Но Марья Кирилловна вряд ли могла четко расслышать эту
фразу: глаза ее мутны, мертвы; хрипя, она грузно повалилась. Илья бессильно
подхватил ее и закричал:
– Скорей, скорей!.. Эй, кто там!.. Марья Кирилловна
Громова скончалась. Ночью, убитый горем и растерянный, мчался с бубенцами в
город Илья Сохатых. Глазки его опухли, он то и дело плакал, сморкался прямо на
дорогу, шелковый розовый платочек его чист. А в кармане, в сафьяновом
футлярчике, снятое с руки усопшей кольцо‑супир.
Ночью же выехала подвода в село Медведеве. На телеге – прах
Марьи Кирилловны во временном, наскоро сколоченном гробу.
Той же ночью фельдшер точил на оселке хирургические
инструменты, чтоб завтра вскрыть труп убиенной, найти пулю – явный, указующий
на убийцу перст.
|
