Часть вторая
I. Бяла‑Черква
События, разыгравшиеся в андреев день, всколыхнули до
основания мирную жизнь Бяла‑Черквы. Все от мала до велика были потрясены,
узнав, кем оказался Бойчо, а когда выкопали трупы двух турок, весь городок
пришел в ужас. И не мудрено, случай был действительно страшный. Пробудилась не
только подозрительность властей – местное турецкое население тоже жаждало
мести. Готовясь к повальной резне, оно временно удовлетворялось отдельными
кровавыми злодеяниями. На полях и дорогах все чаще находили трупы болгар, и
сообщение между городами и селами становилось все более и более опасным.
Жителей Бяла‑Черквы беспрестанно тревожили слухи о том, что на рождество будет
резня. Паника возрастала, особенно среди женщин. Все насторожились.
Патриотические речи умолкли, воодушевления как не бывало. В самый андреев день
полиция арестовала Соколова, как ближайшего друга Бойчо, и мельника, деда
Стояна, как соучастника убийства; разыскивали и дьякона Викентия, но он
скрылся. Община, со своей стороны, наперекор мнению попечителей, поспешила
выгнать из школы Раду, как возлюбленную крамольника, а Михалаки Алафранга
предложил временно закрыть мужское училище, чтобы его «проветрить». Из учителей
оставили одного лишь Мердевенджиева – для занятий в младших классах. Все более
или менее близкие знакомые Огнянова жили, как на вулкане. Комитет распался сам
собой. Не тронули только Ярослава Бырзобегунека, щеголявшего в своем кепи,
обшитом золотым галуном. Никто не беспокоил «австрийца». Он продолжал усердно
фотографировать бяло‑черконцов, но, поскольку ему не хватало каких‑то кислот
для проявления негативов, они получались у него такими расплывчатыми и темными,
будто с карточек смотрели какие‑то негры… И то же время Бырзобегунек
поддерживал переписку с внешним миром. Теперь этим занимался он один.
Однако спустя некоторое время волнения улеглись, и молодежь
снова осмелела. Все в один голос оплакивали судьбу несчастного Огнянова; слухи
о его смерти приходили отовсюду. Приезжавшие на базар турки рассказывали, что
он был ранен тремя выстрелами в Ахиевском лесу и умер на месте. Онбаши знал,
что сообщения о смерти Бойчо недостоверны, но тоже подтверждал их. Некоторые
болгары уверяли, будто Никола Портной нашел Графа мертвым в овраге и там же
похоронил его. Хаджи Ровоама описывала смерть Бойчо с потрясающими
подробностями: но ее словам, он, раненый, ночью пытался выползти из оврага, но
волки свели его заживо. Все эти страшные слухи омрачали настроение жителей. Из
героя Огнянов превратился в мученика, чуть ли не в святого. О нем слагались
легенды. Старухи ставили свечки за упокой души «великомученика Бойчо»; поп
Ставри отслужил по нем панихиду, совместив ее с панихидой по некоем Хаджи
Бойчо, и вся местная молодежь явилась в церковь, к великому изумлению родни
благочестивого покойника, немало удивленной и тем, что священник поминает на молитве
не Бойчо‑«паломника», а Бойчо‑«мученика».
Но были такие, что радовались смерти Огнянова. Они
высокомерно осуждали его, с видом людей, сознающих свое превосходство. И больше
всех снял Стефчов, несмотря на свое постыдное приключение у Милки. Несчастье Огнянова,
возбудив всеобщее внимание, заглушило интерес к позору Стефчова. Да и сами
опозоренные люди нередко теряют стыд… К началу февраля гнев Юрдана угас, и
Стефчова обвенчали с Лалкой.
Нужно добавить, что Стефчов не был разоблачен как предатель:
всеобщее негодование обрушилось на злосчастного дурачка Мунчо, который
признался, после того как игумен избил его, что он один видел, как зарывали
трупы турок. Так объяснились теперь его загадочные жесты и восклицания, которые
в конце концов, очевидно, и выдали Огнянова, но когда и кому, осталось
невыясненным. Мунчо лишили свободы и заперли, как буйнопомешанного, в башне у
монастырских ворот.
Рада была сама не своя. Добрые люди, приютившие ее у себя,
не знали, как ее утешить. «Пропадет девушка», – говорили они с грустью.
С течением времени хорошие побуждения в душах жителей
проявлялись все заметнее. После многократных попыток Марко Иванову и Мичо
Бейзаде удалось взять на поруки доктора Соколова, не причастного, впрочем, к
убийству турок. Оба поручителя и не знали, что у них есть союзник, который
помог им добиться успеха. Этим союзником, – пора уже нам назвать
его, – тайно помогавшим Марко освободить доктора и после первого ареста,
была (как правильно догадалась однажды Хаджи Ровоама посреди вечерней молитвы)
жена старого бея. Случай свел ату молодую «жену Пентефрия»[82] с доктором, и у того не
хватило твердости Иосифа Прекрасного, чтобы устоять перед искушением… Их
мимолетная связь, давно уже разорванная, и на этот раз послужила к спасению
доктора, – жена бея заставила мужа хлопотать в К. об освобождении
Соколова, как не виновного ни в чем.
В феврале, через несколько дней после возвращения Соколова,
в Бяла‑Черкву приехал новый апостол. Каблешков, и остановился у Бырзобегунека.
Созвав членов распавшегося комитета, он воодушевил их своими горячими речами и
отправился с ними прямо в монастырь, где игумен Натанаил привел их к присяге на
Евангелии и благословил возрождённый комитет на восстание. С тех пор люди снова
начали готовиться к восстанию с еще большим рвением, чем раньше. В начале
апреля Каблешков опять появился в Бяла‑Черкве.
О всех событиях, случившихся после этого дня, мы сновабудем
рассказывать подробно.
II. Больные доктора
Соколова
Соколов шагал взад и вперед по своей комнате, волнуясь и часто
посматривая в окно на двор, утопающий в зелени. Цветущие черешни и вишни,
казалось, были покрыты снегом. Ветви яблонь, опушенные розовато‑белыми цветами,
походили на гирлянды. Росшие у самых окон абрикосовые и персиковые деревья были
словно усыпаны жемчугом. Это был уже не двор, а сад, и пересекавшая его
заросшая травой дорожка превратилась в аллею, затененную нависшей над ней
густой листвой.
Соколов заметно изменился. Лицо его, по‑прежнему красивое и
добродушное, осунулось, побледнело и походило на лицо выздоравливающего больного.
Долгое тюремное заключение и душевные муки не прошли бесследно для этого
сильного и полного жизни молодого человека; он стал нетерпеливым и желчным. Ко
множеству страданий, перенесенных им в тюрьме, присоединилось еще одно: он
узнал, что Лалку обвенчали со Стефчовым. Это его убивало, и он, как зверь,
бессильно метался по своей темнице. Не сомневаясь, что предательство тоже дело
рук Стефчова, доктор дал себе клятву при первой возможности убить этого
человека – виновника стольких несчастий. Вернувшись в город, Соколов прежде
всего пошел поблагодарить Марко Иванова и Мичо Бейзаде. Затем навестил
Клеопатру, которую взял к себе охотник Нечо Павлов. Бедная медведица подросла,
но очень отощала и казалась одичавшей, – она не сразу узнала своего любимого
хозяина и уже не так ласкалась к нему, как прежде. В ней развились инстинкты
хищного зверя. Она часто и легко злилась, показывая свои острые зубы теперь уже
отнюдь не с благими намерениями. Доктор не раз представлял себе ненавистного
Стефчова в ее косматых лапах, и дьявольская улыбка кривила его лицо. Но вскоре
ему объяснили, что во всем виноват Мунчо, а когда возродился комитет, доктор
целиком отдался великому делу – подготовке к восстанию. Месть Стефчову теперь
стала уже только его личным делом, и мысль о ней отошла на задний план,
казалась чем‑то совсем мелким иничтожнымв сравнении с величием другой задачи.
Не зная, что делать с Клеопатрой, Соколов решил отпустить ее на волю, –
убить ее все‑таки было жалко, – и он попросил Нечо Павлова вывести
медведицу как‑нибудь вечером в горы и там оставить ее.
Свою врачебную практику Соколов совсем забросил; он больше
уже не посещал больных, да и к нему никто не ходил из боязни быть заподозренным
в неблагонадежности. Ступку, склянки с лекарствами, коробки с порошками он вместе
с медицинскими книгами в беспорядке свалил в шкаф, где мыши за короткое время
успели прочитать половину его фармакопеи. Только один больной все еще
осмеливался посещать доктора Соколова: это был Ярослав Бырзобегунек. На другой
же день после возвращения доктора он нечаянно поранил себе руку неосторожным
выстрелом из револьвера. Это несчастье вызвало сочувствие всех горожан и
заставило бедного австрийца изменить фотографии, которая уже давно изменяла
ему.
Хлопнула калитка, и доктор выглянул в окно. По двору шел
Бырзобегунек. На нем был вылинявший и потрепанный костюм, когда‑то подаренный
ему Огняновым, кепи с золотым галуном, физиономию его украшали пышные рыжие
бакенбарды. Правая рука его была согнута и висела на перевязи из белого платка,
узлом завязанного на шее. Бырзобегунек шел медленно и осторожно, вероятно, из
боязни повредить больной руке резким движением. При каждом шаге его
страдальческое лицо искажалось от боли. Войдя в комнату доктора, он внимательно
осмотрелся и бросил перевязь на кровать.
–Доброе утро, братец! – проговорил он, протягивая руку
хозяину.
Доктор крепко сжал раненую руку гостя, но тот и не
поморщился. Дело в том, что ранение Бырзобегунека было выдумкой: оно было
призвано оправдать его частые визиты к доктору.
–Что нового? – спросил Соколов.
–Вчера поздно ночью приехал Каблешков. Остановился у
меня, – ответил Бырзобегунек.
–Нужно с ним повидаться! – воскликнул доктор.
–Его сейчас лихорадит. Всю ночь пролежал в жару.
–Ах, бедняга!
–И не говори! Да еще не хочет лежать спокойно; продиктовал
мне три длинных письма и велел отправить их сегодня же. Вот какой он! А ведь в
чем душа держится! Кашель его прямо замучил…
–Пойду посмотрю его, – сказал доктор, хватаясь за свой
фес.
–Не надо, сейчас он спит… Но он поручил мне к вечеру созвать
комитет, и сам придет на заседание…
–Нельзя! Ему надо лежать.
–Пойди уговори его! Ты же знаешь, что это за упрямец… Так
вот, созови членов комитета.
–Хорошо, оповещу всех.
–А сто золотых достали? – спросил Бырзобегунек шепотом.
–На покупку оружия? Достали. Сегодня деньги принесут ко мне.
–Браво, Соколов, ты молодчина! – воскликнул фотограф.
–Молчи!
–Ас каких пор у тебя эта штучка? – громко спросил
доктора Бырзобегунек, вытащив у него из‑под жилета блестящий кинжал и
размахивая им.
–Иван Венгерец сделал… У него от заказов отбою нет…
Хорош, а?
Бырзобегунек заметил, что на кинжале что‑то выгравировано.
–«С или С»… Что это значит?
–Отгадай!
–«Соколов или Стефчов»? – спросил Бырзобегунек,
улыбаясь.
–«Свобода или смерть»! – с пафосом ответил доктор и,
уязвленный упоминанием о Стефчове, добавил: –Теперь не до Стефчова‑Мефчова и
прочей подобной дряни, любезный друг… Нам теперь некогда думать ни о Стефчове,
ни о личных прихотях, ни об оскорбленном самолюбии… Кто идет убивать тигра,
тому не до червяка… Знай, что я забыл обо всем этом… Кто готовит революцию, тот
обо всем забывает…
Бырзобегунек бросил на него лукавый взгляд.
В голосе доктора звучало раздражение; он, конечно, ничего не
забыл, да и нелегко ему было забыть. Удар, нанесенный его сердцу или самолюбию,
был слишком тяжел. Правда, боль в еще не зажившей ране на время притуплялась
лихорадочной подготовкой к восстанию. Целиком поглощенный его, доктор находил в
ней забвение. В опьянении этой работой он становился нечувствительным к
душевным мукам, как пьяница, который топит горе в вине. Но как только наступали
минуты отрезвления и раздумья, горькие мысли снова пробуждались в его душе и,
как ядовитые змеи, жалили, жалили немилосердно.
Появление Кандова, вошедшего во двор, положило конец
неловкому молчанию и отвлекло внимание доктора.
–Что он за птица, этот господин? – спросил
Бырзобегунек.
–Кандов, студент одного русского университета.
–Это я знаю, но что он за человек?
–Философ, дипломат, социалист, нигилист… и черт знает что
еще… Одним словом, у него тут не в порядке…
И Соколов приложил палец ко лбу.
–Он не выражает желания принять участие в народном деле?
–Зачем это ему? Он поедет в Россию получать свой
дипломишко, – сказал доктор сердито.
–Уж эти мне ученые вороны! Вот кого я не терплю! –
воскликнул Бырзобегунек. – От человека с дипломом не жди человечности…
Таким не нужны ни народ, ни свобода… Подавай им комфорт, семейное счастье,
домик и благоразумный покой! Не для того ведь они годами корпели над книгами,
чтобы, приехав в Болгарию, бунтовать и самим лезть в Диарбекир или на виселицу!
–Неправда, Бырзобегунек, у тебя самого есть диплом!
–У меня? Избави бог!
–Да, у Бойчо тоже не было… – проговорил доктор.
–Будь у меня диплом, и я сделался бы таким же ослом, как
они… Да вот взять хотя бы тебя: получи ты диплом врача в каком‑нибудь
медицинском учебном заведении, не в албанских: горах, ты думал бы о гонорарах,
а не о восстании…
Студент вошел в коридор, и его шаги послышались у самой
двери в комнату Соколова. Бырзобегунек вскочил, накинул на шею перевязь и
просунул в нее руку.
–Чуть было не забыл: дай мне хинина для Каблешкова, –
проговорил он.
Не успел доктор дать ему порошки, как в дверь
постучали. – Войдите! – крикнул Соколов.
Вошел Кандов. Учтиво поклонившись ему, Ярослав Бырзобегунек
вышел. Студент даже не заметил его, так он был поглощен своими мыслями.
Кандов носил хорошо сшитый, но уже потертый темно‑зеленый
пиджак и такого же цвета брюки, довольно узкие и плотно облегающие бедра.
Высокий красный фес не шел к его смуглому лицу, сосредоточенному, отмеченному
печатью какой‑то тоски, омрачавшей его мечтательный взгляд. Этот юноша,
очевидно, таил в душе какие‑то неотвязные думы и неизбывные горести, которыми
не мог делиться с другими людьми. С некоторых поронжил отшельником.
По приглашению доктора он сел на единственный стул в комнате.
Сам хозяин, немало удивленный этим неожиданным посещением, сел на кровать.
–Как ваше здоровье, господин Кандов? – спросил Соколов,
полагая, что студент занемог, и пристально всматриваясь в его плохо выбритое,
осунувшееся лицо.
–Слава богу, ничего, – коротко и почти машинально
ответил Кандов.
Взгляд его внезапно оживился; по‑видимому, его привела сюда
не болезнь, а какая‑то другая причина, и немаловажная.
–Рад за вас. Заметно, что вы совсем поправились.
–Да, я поправился, чувствую себя хорошо.
–Значит, опять поедете в Россию?
–Нет, не поеду.
–Совсем?
–Я остаюсь здесь навсегда, – проговорил Кандов сухо.
Доктор бросил на него недоумевающий и почти иронический
взгляд, говоривший: «Почему же ты не едешь, братец, к своим философам? Тут у
нас кругом все горит, и тебе здесь делать нечего».
Наступило короткое молчание.
–Может быть, собираетесь поступить в учителя? –
осведомился доктор с презрительным участием.
Кандов немного покраснел и вместо ответа спросил резким
тоном:
–Господин Соколов, когда будет заседание комитета? Этот
дерзкий вопрос удивил доктора.
–Какого комитета? – спросил он, делая вид, что ничего
не понимает.
Кандов покраснел гуще и проговорил с трудом:
–Вашего комитета. Не скрывайте, я все знаю… и кто входит в
состав этого комитета, и где он заседает… Все знают, и не надо скрывать от
меня…
–Странно, что вы знаете такие вещи, которыми совершенно не
интересуетесь… Но пусть будет так… Что же вы хотите этим сказать? –
спросил доктор, пристально и вызывающе глядя на студента.
–Я вас спрашиваю: скоро ли будет заседание комитета? –
повторил Кандов решительно.
–Сегодня вечером, сударь! – ответил доктор тем же
тоном.
–Вы его председатель, не так ли?
–Да!
–Я пришел просить вас об одном одолжении. – О каком?
–Я прошу вас предложить меня в члены комитета. Голос
студента дрожал от волнения.
Доктор был поражен; неожиданная просьба Кандова застала его
врасплох.
–Почему вы этого желаете, Кандов?
–Просто как болгарин… Я тоже хочу работать. Соколов вскочил.
– Дай, братец, руку! – И, крепко обняв студента,
Соколов горячо поцеловал его. – С радостью примем вас, господин Кандов, с
большой радостью, – говорил он. – Мы все будем рады видеть вас в
своем кругу… Грешно, когда такие люди, как вы, остаются в стороне… Наша борьба
будет великой борьбой. Нас призывает отечество… Все, все должны откликнуться на
его зов… Честь и слава тебе, Кандов! Вот удивятся друзья, когда я им
расскажу!.. Дай, братец, руку!
–Спасибо, доктор, – поблагодарил его студент, тронутый
до глубины души. – Вы увидите, что Кандов не будет лишним.
–Знаю, знаю!.. Но почему ты отказался, когда тебе предлагал
Огнянов?.. Так его жаль, прямо сердце разрывается… Несчастный мой Бойчо! Лучше
бы мне умереть, а ему жить, воодушевляя народ своим словом и примером!.. Ты
знаешь, Кандов, это был настоящий герой, человек великой души! За его кровь мы
отомстимстрашнойместью… За одного – сотню! Матери этих варваров зальются
слезами!
–Да, месть! – отозвался Кандов. – Теперь мною
владеет только это чувство!.. Нельзя простить убийце смерть такого человека,
как Огнянов.
–Месть, страшная месть! – воскликнул доктор.
–Комитет соберется вечером?
–Да, у дядюшки Мичо. Пойдем вместе.
–Как только меня примут, я внесу одно предложение.
–Какое?
–Казнить убийцу Огнянова!
–Он не один, друг мой… Их несколько… и где нам искать их?..
Да если хочешь знать виновника, так это – турецкая власть…
–По‑моему, виноват один человек! Доктор посмотрел на Кандова
с удивлением.
–Именно один, и он среди нас.
–Среди нас?
–Да, я говорю о главном виновнике его смерти.
–Эх, Кандов, не стоит труда… мстить какому‑то идиоту… Мунчо
давно уже потерял рассудок. Несчастный, он не понимал, что своими ужимками
совершает предательство. Он был так привязан к Бойчо… Оставь его в покое.
Кандов вспыхнул. Предположение Соколова показалось ему обидным.
–Заблуждаетесь, господин Соколов! Заблуждаетесь! Кто вам
сказал, что предатель – это Мунчо?
–А вы кого имеете в виду?
–Стефчова.
–Как, это Стефчов? – вскричал доктор, ошеломленный.
–Он самый. Вот кто предатель! Это я знаю совершенно точно.
–Ах, мерзавец!.. Вначале я и сам подозревал его!
–Я наверное знаю, что это он все выдал туркам… Мунчо ни при
чем. Вы все слишком поспешили обвинить его… Это Стефчов посоветовал властям
копать у мельницы в ту самую ночь, когда его опозорили; это он с помощью подлого
Мердевенджиева узнал настоящее имя Огнянова… Он совершил все эти преступления,
и он виноват во всех несчастьях… Я знаю эту темную историю во всех
подробностях, притом из самого верного источника.
– Ах, мерзавец, негодяй…
С каждой минутой уважение Соколова к Кандову? возрастало. Но
доктор был прямо‑таки потрясен, увидев, что студент действительно готов убить
Стефчова – противника святого дела – и берется совершить этот кровавый подвиг с
величайшим риском для себя, чтобы доказать свою преданность идее, в которую
теперь поверил. Подобная горячность в другом человеке могла бы показаться
подозрительной, но у Кандова она была искренней, – в этом убеждали
беспокойный огонь в его глазах и воодушевление, отразившееся на нервном лице.
Несколько секунд Соколов молча смотрел Кандову в глаза и
вдруг вскочил.
–Погоди, – сказал он, – мы непременно отправим
этого мерзавца на тот свет… Сегодня на заседании комитета решим.
–Хорошо, – негромко проговорил Кандов. Соколов
посмотрел в окно.
–Ко мне идут! – воскликнул он.
К дому подходил красивый белолицый юноша, одетый довольно
хорошо и по французской моде.
Доктор явно не ждал гостя и при виде его взволновался.
–Это пациент? – спросил Кандов.
–Да, извини! – ответил доктор и выскочил за дверь.
Когда он вернулся, лицо его сияло радостью.
–Кто это был? – спросил Кандов, глядя вслед уходящему
юноше.
–Пенчо Диамандиев. Он учится в гимназии, в Габрове. На днях
приехал домой.
–Как? Это шурин подлеца Стефчова и сын мироеда
Юрдана? – удивился Кандов. – Вы с ним приятели?
–Мало сказать приятели! Мы с ним ближе, чем приятели и
братья. Мы – товарищи: он член комитета.
|
