XXX. Общительный
знакомый
Кариарский постоялый двор стоит высоко в горах на Троянском
перевале[75].
Здесь путники отдыхают, закусывают, отогреваются и с новым запасом сил начинают
подъем на Стара‑планину. Нокаждую зиму на одну или две недели постоялый двор
лишается посетителей: путников не бывает, потому что вьюги наметают огромные
сугробы снега на старую римскую дорогу, что идет через Балканские горы, и она
становится непроезжей. Тогда всякая связь между Фракией и Придунайской
Болгарией прекращается, пока троянские возчики ценой нечеловеческих усилий не
протопчут узкую дорожку в снегу. В эти дни путь уже был закрыт, и постоялый
двор пустовал. Хозяин его, болгарин маленького роста, с тупым, вечно
ухмыляющимся лицом, вежливо встретил гостя и провел его в большую комнату,
предназначенную для приема гостей и всяких других целей. В очаге, пылал огонь,
и Бойчо прикурил от него.
– Другие заезжие есть? – спросил он хозяина.
– Нет никого. Когда закрыт путь через Балканы, мой постоялый
двор тоже закрывается… Куда едешь? – спросил хозяин, с любопытством
осматривая гостя.
– Можешь сварить кофе? – вопросом на вопрос ответил
Огнянов.
– Можем, можем, отчего не сварить?.. Куда ж ты едешь? –
настаивал хозяин.
– В Троян.
–Откуда?
– Из Бяла‑Черквы… А дальше дорога хорошая?
– Я сам из Бяла‑Черквы, но только в Троян проехать нельзя… Я
правду говорю, уж ты мне поверь… – приговаривал хозяин, подавая кофе, и
так пристально смотрел на гостя, словно старался вспомнить, где он видел этого
человека.
Огнянов сдвинул брови и опустил голову, чтобы избежать этих
назойливых взглядов. Хозяин снова посмотрел на него искоса и усмехнулся в усы.
– Хозяин, ты подал сладкий кофе! – проговорил Огнянов
строгим тоном и отодвинул чашку.
– Прости, я думал, ты пьешь кофе с сахаром. Сварить еще?
– Не надо!
– Нет, выпей, выпей еще кофейку, это полезно…
– Что нового в ваших краях?
– Страшные дела творятся. Что ни день – убийства, грабежи.
Проезжих нет, путь через горы закрыт, я разоряюсь… А с тех пор как выкопали
труп Эмексиз‑Пехливана, – знаешь, небось? – турки совсем озверели…
Делают вид, будто ищут бунтовщиков, а на самом деле убивают невинных. Я тебе
правду говорю, ты мне поверь…
Огнянова удивила смелость хозяина; болгарин решался так
говорить только с болгарином. И Огнянов, выдававший себя за турка, нахмурился.
– Ну, ты полегче, осел! Будешь болтать лишнее, и тебе не
сносить головы.
– Я знаю, при ком болтаю, господин, – проговорил хозяин
фамильярным топом.
Огнянов посмотрел на него еще более удивленно. Ему
захотелось как‑то осадить его.
– Да ты, кажется, пьян, гяур?
– Не сердись, Граф, ведь я тоже на «Геновеве» плакал! –
отозвался хозяин уже по‑болгарски и протянул гостю руку.
Огнянов понял, что его узнали, и это его взбесило. К тому же
и лицо и нахальство этого человека были ему противны. Бросив холодный взгляд на
хозяина, он спросил: – Откуда ты родом?
– Из Бяла‑Черквы, Рачко Прыдле![76] – отрекомендовался
хозяин и опять протянул руку, но она снова повисла в воздухе.
Впрочем, Рачко на это не обиделся.
– Что ты меня боишься, Граф? Или тебе не нравится мое имя?
Оно мне досталось от отца, и я им горжусь… Да и разве это важно, как кого
зовут. Имя ничего не значит; если человек честен, так и имя у него доброе.
Спроси в Бяла‑Черкве, кого зовут Прыдле, каждый тебе скажет… Ты послушай меня.
Когда человек честен, так имя его, к примеру сказать… Я содержу свое семейство,
у меня трое детей, – чего и тебе желаю, – и каждый меня уважает… А
ради чего человек живет? Ради чести и доброго имени.
– Твоя правда, Рачко, дело говоришь.
– Правду говорю. Ты не смотри, что я такой, – я тоже не
лыком шит… Сколько раз я принимал здесь народных борцов… Я как только тебя
увидел, так и подумал: постой, а ну посмотрим, узнает ли меня Граф.
Огнянов никак‑ не мог припомнить, видел ли он когда‑нибудь
этого знаменитого человека.
– Ты давно держишь этот постоялый двор?
– Да года полтора уже, по когда показывали «Геновеву», я как
раз приехал в Бяла‑Черкву… Ты играл графа.
– А ты мне дашь чего‑нибудь поесть?
– Угощу чем бог послал.
Рачко поставил на грязный стол небольшую миску фасоли с
красным перцем, подал кислую капусту и хлеб.
– И я за компанию, – проговорил он общительно и сел за
стол вместе с Огняновым.
Тот ел молча. Рачко производил на него самое неприятное
впечатление своей бесцеремонностью, да к тому же он сел с ним за стол без
приглашения.
«Какой нахал! Вот так хозяин! И, кажется, набитый дурак к
тому же», – подумал Огнянов. А Рачко, как бы в подтверждение его мыслей,
налил два стакана и сказал:
– Давай чокнемся! Ну, будь здоров! – И осушил стакан
прокисшего вина. – А узнал‑то я тебя сразу, правда? Сколько раз я здесь
принимал дьякона Левского[77],
чокался с ним! Он со мной дружил… И я народный борец, не смотри, что я такой…
В его словах Огнянов заметил явное противоречие: Рачко говорил,
что держит этот постоялый двор года полтора, а Левский погиб три года назад.
Очевидно, хозяин врал, и это усугубило недоверие Огнянова.
– Допей вино‑то! Как? Не хочешь? Ну так дай, я выпью… И
Рачко допил стакан Огнянова, скорчив гримасу, – вино у него было не вино,
а уксус.
Обед закончился быстрей, чем того желал развеселившийся
Рачко.
– Погоди, куда спешишь? Неужто не останешься ночевать? Я
тебя ненадолго оставлю одного, только схожу в Карнаре… Ты меня подожди.
Оставайся на весь вечер… Поболтаем… Я ведь тоже борюсь за народ.
– Спасибо, Рачко, но лучше выведи моего коня, я двинусь
дальше.
– Дорогу‑то совсем замело… Я тебе правду говорю, ты меня
слушай… Даю голову на отсечение…
– Довольно! – отрезал Огнянов и добавил нетерпеливо: –
Приведи коня!
Хозяин вышел.
Огнянов тщательно осмотрел комнату и заглянул во все двери…
Ему невольно пришел на память Какринский постоялый двор, где предали Левского.
Корчмари в турецких деревнях, хотя все они и были болгары, поневоле и по
привычке якшались с турками, и их надо было остерегаться. А этот пустомеля
Рачко явно был способен навредить с самым невинным видом.
– Конь стоит у крыльца, но дорога на Троян плохая, –
сказал Рачко, вернувшись.
– Сколько я тебе должен за себя и за коня?
– Нет, Граф, извини, я тебя угощал.
– Все‑таки скажи, я хочу тебе заплатить. Я очень доволен
твоим гостеприимством и особенно твоим вином, – насмешливо проговорил
Огнянов.
– Да, винцо неплохое… Но ни за него, ни за угощение, ни за
сено я с тебя ни гроша не возьму… Для таких друзей, да я…
– Раз так, благодарю тебя, Рачко, – сказал Огнянов,
оглядываясь кругом. – Здесь никто больше не живет?
– Только я и сын, Граф, но сына я послал в Бяла‑Черкву. Он
сегодня вечером вернется. Мне сейчас надо сходить в деревню ненадолго, а оставить
здесь некого… Останься, а?
Огнянов бросил взгляд на столб, подпиравший потолок. Потом
взял хозяина за руки и проговорил дружеским тоном:
– Теперь потерпи, Рачко, пока я тебя свяжу.
И, сняв одной рукой веревку, висевшую на гвозде, Огнянов
другой рукой прижал Рачко к столбу. Тот принял это за шутку.
– Так ты меня связать хочешь? Ладно, связывай! –
проговорил он с веселой усмешкой.
Огнянов, не торопясь, привязал хозяина к столбу. Поняв
наконец, что дело нешуточное, Рачко сначала удивился, потом вознегодовал:
– Ты так не шути! Что я, разбойник, что ли, чтобы меня
связывать?
И Рачко сделал попытку разорвать веревку.
– Только пикни, я тебе живот распорю! – жестко
проговорил Огнянов.
Хозяин испуганно покосился на пистолет, торчавший за поясом
гостя, он чуял, что Граф ни перед чем не остановится, и присмирел.
– Я бы лучше тебе язык завязал, но раз не могу язык,
связываю тебя, – говорил Огнянов, улыбаясь и крепко привязывая
хозяина. – Когда вернется твой сын?
– Вечером, – ответил Рачко, весь дрожа.
– Ну, он тебя и отвяжет. Прощай, Рачко, я поеду в Троян.
Сохрани память о Графе, но только в своем сердце…
И, бросив хозяину под ноги несколько грошей, Огнянов вскочил
на коня и снова отправился в путь.
|
