XXV. Нелегкое поручение
Колчо спускался по лестнице ощупью, постукивая палкой по
ступенькам, но, очутившись во дворе, пошел быстрее и увереннее. Поднявшись на
церковную паперть, он остановился возле Шериф‑аги и стал шарить у себя по
карманам, делая вид, будто ищет платок: он хотел послушать, какие распоряжения
будет отдавать онбаши.
– Хасан‑ага, – говорил Шериф‑ага тихо, – прикажи
всем, чтобы смотрели в оба… Если он будет сопротивляться, стреляйте, не ожидая
моего приказа…
– Ненко, поди, милок, поскорей позови Графа, то бишь учителя
Огнянова… Скажи, что один человек просит его выйти, – сказал какому‑то
мальчишке полицейский Филчо, которого слепой узнал по голосу.
Колчо, опасаясь, как бы его не опередили, приподнял тяжелый
занавес перед главным входом и вошел. Церковь была битком набита молящимися.
Хаджи Атанасий заканчивал пение «херувимской», служба подходила к концу. Народу
было тьма‑тьмущая; в тот день пришло много причастников, служили несколько
панихид, поэтому теснота была ужасающая. Пробить себе путь в толпе казалось
немыслимым. Колчо затерялся в ней, словно в непролазной чаще леса, темного, как
ночь, которая для слепого была вечной. Он чутьем знал, в какую сторону идти; но
как пробить эту стену, плотно сбитую из человеческих рук, бедер, грудей, плеч,
ног? Мог ли он, хилый и немощный, проложить себе дорогу к самому алтарю, у
которого сидел Огнянов? Задача, непосильная и для богатыря! Колчо немного
протиснулся вперед, но, быстро обессилев, остановился. Ткнулся направо, ткнулся
налево – в кромешной тьме, – но тщетно: стена была непроницаема. Многие
даже сердито советовали слепому стоять на месте, если он не хочет, чтобы его
задушили или раздавили. Чьи‑то железные локти так стиснули его, что ребра у
него затрещали. Он уже задыхался. Вот‑вот должно было прозвучать: «Со страхом
божиим и верою приступите!» – и тогда людской ноток хлынет к дверям и увлечет
его за собой. И Огнянов погибнет! А кто знает, может быть, в эту самую минуту
мальчик каким‑то образом добрался до Бойчо, и тот идет за ним, не подозревая о
ловушке. Он мог пройти мимо самого Колчо, задеть его локтем, и Колчо не узнал
бы его. Слепой инстинктивно ощупывал всех вокруг в надежде, что мальчик
попадется ему под руку. Но вот рука его в самом деле коснулась кого‑то, кто
явно был еще подростком, и напуганному воображению слепого представилось, будто
это и есть тот зловещий посыльный, который пошел вызывать Огнянова. Колчо в
исступлении схватил его за руку и потянул к себе, бессознательно и торопливо
бормоча: –Этоты, мальчик? Как тебя зовут, мальчик? Постой, мальчик!
Но толпа тут же разделила их. Колчо был в отчаянии. Бедная
добрая его душа тяжко страдала. Он с ужасом понимал, что жизнь Огнянова висит
на волоске и этот волосок – он, Колчо, слабый, ничтожный, затерянный, почти не
заметный в этом море людей. А «херувимская» уже кончалась… Хаджи Атанасий
всегда пел протяжно и медленно, но теперь слепому чудилось, будто он ужасно
спешит. Что делать? В критические минуты человек решается на крайние меры. И
Колчо закричал истошным голосом:
– Люди, пропустите! Дайте дорогу! Ох, умираю, ох, смерть моя
пришла… задыхаюсь… матушки! – и принялся толкать в спину стоящих впереди
него.
Те хоть с трудом, но отодвигались и пропускали вперед
несчастного умирающего слепого, не испытывая ни малейшего желания, чтобы он
испустил дух у них на плече. Таким образом Колчо, едва дыша, кое‑как
протиснулся к креслу, на котором сидел Огнянов. Слепой нашел его без
посторонней помощи, – такова уж чудесная сила инстинкта у тех, кто лишен
зрения. Он уверенно потянул кого‑то за полу и тихо спросил:
– Это вы, дядя Бойчо?
– Что тебе? – отозвался Огнянов.
Колчо потянулся к его уху, и Огнянов наклонился.
Но вот он поднял голову. Лицо его было бледно; на висках
вздулись жилы – признак усиленной умственной работы.
Минуту он раздумывал, потом снова нагнулся и что‑то
прошептал слепому.
И вдруг встал с кресла, протолкнулся вперед и затерялся в
толпе причастников, стоявших перед алтарем.
В этот миг раскрылись царские врата, и отец Иикодим со
святыми дарами в руках возгласил:
– Со страхом божиим…
Служба кончилась. Толпа, как поток, прорвавший плотину,
устремилась к выходу. Спустя полчаса церковь опустела – ушли последние старушки
причастницы.
Только в алтаре еще оставались священники, снимавшие
облачения.
Тогда в церковь вошли полицейские. Онбаши был взбешен –
Огнянов из церкви не вышел. Значит, он скрывался в церкви. Двери заперли
изнутри и начали обыск. Несколько полицейских поднялись в огороженное решетками
женское отделение, другие остались внизу обыскивать все углы и закоулки, третьи
вошли в алтарь через боковые двери. Перевернули все, осмотрели все уголки, где
можно было бы укрыться, поднялись на амвон, передвинули аналой; заглянули и под
престол в алтаре, и в шкафы, где хранилась церковная утварь, и в сундуки, набитые
старыми иконами, и в оконные ниши, но нигде ничего не нашли. Огнянов точно
сквозь землю провалился! Пономарь сам показывал все тайники, уверенный, что
Огнянов не мог в них спрятаться. Отец Никодим и тот принимал участие в поисках
и метался по алтарю с недоумевающим лицом. Он рылся даже в облачениях и
передвигал утварь и книги на престоле. Сам онбаши подивился его усердию.
Полицейский Миал, однако, заметил, что не только человек, но даже цыпленок не
мог бы спрятаться между этими вещами.
– Да я совсем другое ищу! – отозвался растерявшийся
отец Никодим.
– Что же ты ищешь?
– Кожух мой пропал, и камилавка тоже, а в ней синие очки.
Бедный старик уже дрожал от холода.
– Ну, теперь всепонятно, Шериф‑ага! – крикнул Миал.
Весь в поту и еле переводя дух, подошел Шериф‑ага.
– Разбойник, он разбойник и есть, – заметил полицейский
злорадно, – у батюшки одежду стащил!
Шериф‑ага остолбенел.
– Неужели правда, отче? – спросил он.
– Ни кожуха, ни камилавки, ни очков – как в воду
канули! – проговорил отец Никодим, сам не свой от удивления.
– Значит, это Граф их украл! – сказал Шериф‑ага с видом
человека, сделавшего великое открытие.
– Никто как он! Напялил на себя кожух, а шапку надвинул на
глаза, вот мы его и не узнали, когда он проходил мимо, – говорил
полицейский.
– Должно быть, так, – согласился отец Никодим. –
Пока я причащал верующих, кто‑то стянул мои вещи.
– А я видел у выхода какого‑то попа в синих очках, –
заявил один полицейский.
– И ты его не схватил, разиня? – заорал на него
начальник.
– Как же я мог догадаться?.. Мы караулили не попа, а
простого человека, – оправдывался тот.
– Так это он, значит, был! Ах ты, мать моя! –
проговорил удивленный Миал. – Потому‑то он весь съежился и закутался,
одиночки были видны… Отец родной и тот бы его не узнал…
В дверь громко постучали. Шериф‑ага приказал открыть. Вошли
полицейский Филчо и сторож.
– Шериф‑ага! Граф в ловушке! – крикнул Филчо.
– Спрятался в женском монастыре, его там видели, –
добавил сторож.
– Скорей в монастырь! – приказал онбаши. И все бросились
на улицу.
|
