Мобильная версия
   

Луи Буссенар «Капитан Сорви-голова»


Луи Буссенар Капитан Сорви-голова
УвеличитьУвеличить

ГЛАВА 8

 

 

В вагоне. – На крейсере. – На рейде Саймонстауна. – Бегство. – Преследуемый акулами. – Лестница подземного хода. – Серое платье, белый передник и судки с провизией. – Оригинальное бегство. – Коттедж и англичанка. – Служанка на все руки.

 

Капитану Сорви-голова было нанесено много ран, но ни одна из них не оказалась тяжелой. После пятнадцати дней лечения в госпитале почти все они зажили. Приказ спасшего его генерала строго выполнялся, благодаря чему в течение двух недель Жан был предметом особого внимания врачей, что, разумеется, немало способствовало его быстрому выздоровлению. В душе поднявшегося с постели Жана навсегда осталось чувство бесконечной благодарности к великодушному джентльмену.

Теперь в качестве военнопленного Сорви-голова разделял участь трехсот буров, плененных в начале осады Ледисмита. Присутствие их в осажденном городе представляло немалую обузу для коменданта города, ибо, несмотря на бдительный надзор, буры то и дело бежали, рискуя жизнью. Для большинства беглецов дело кончалось трагической смертью. Зато те, кому удавалось ускользнуть, доставляли осаждавшим важнейшие военные сведения.

К тому же питание пленных значительно уменьшало запасы пищи гарнизона. И если бы осада, как все предвещало, затянулась, это обстоятельство неизбежно сократило бы продолжительность сопротивления. Поэтому высшее командование распорядилось эвакуировать всех здоровых военнопленных в Наталь,[35] а затем на Капскую Землю.

В то время кольцо окружения было еще не столь плотным, и поезда могли время от времени пробиваться в Дурбан.

Хотя Колензо, наиболее важный в военном отношении пункт, и обстреливался бурской артиллерией, он все же находился пока в руках англичан, и мост через Тугелу мог еще служить для передвижения легких составов.

От Ледисмита до Дурбана около двухсот километров.

Несчастных пленников разместили в товарных вагонах, приставили к ним достаточное количество солдат-конвоиров – и в путь! Путешествие было рассчитано на один день. Однако, ввиду жалкого состояния железных дорог, переезд длился два дня. Двое суток без хлеба и воды, в вагонах, набитых людьми, как бочка сельдями. Пленные не имели возможности выйти оттуда ни на минуту. Подумай, читатель: ни на минуту!

Легко представить себе, в каком состоянии находились все эти несчастные, разбитые усталостью, стонавшие от голода и жажды и задыхавшиеся в насыщенных зловонием вагонах, тогда как англичане, удобно разместившись в блиндированных вагонах, ели, пили и шумно веселились.

Так различно складываются судьбы народов, разъединенных чудовищем, имя которому война!

В Дурбане английские власти приступили к мытью пленников и очистке вагонов. Делалось это очень просто: в вагоны направили рукава мощных насосов, служивших для мойки кораблей в доках, и стали обильно поливать водой все и всех. Насквозь промокшие, ослепленные сильнейшими струями хлеставшей по ним воды, буры отбивались, падали, фыркали, как жалкие тонущие собаки.

Но гигиена – прежде всего!

А теперь обсушивайтесь, как хотите.

А вот и еда. Огромные котлы, наполненные густой массой протухшего и полусырого риса. Ложек не полагалось. И хотя пленные вынуждены были черпать это отвратительное месиво прямо руками, они глотали его с такой жадностью, которая лучше всяких слов говорила о перенесенной голодовке.

– Плохое начало, – ворчал Сорви-голова. – Профессия пленника меня мало устраивает, и, разумеется, я тут не заживусь.

Пленных связали попарно и теми же веревками прикрепили последовательно одну пару к другой, так что весь конвоируемый отряд имел вид индейской цепочки.[36]

Практичные люди – эти англичане!

Наконец несчастным объявили, что их посадят на военный корабль, стоявший на рейде, и повели.

Все население города сбежалось посмотреть на пленных. Люди тесными рядами стояли по обеим сторонам дороги.

Как страшен был путь побежденных среди враждебной и насмешливой толпы! Ее жестокость не знала пощады, оскорбления так и сыпались на бедняг, горькая участь которых должна бы, казалось, вызывать в людях святое чувство сострадания.

Потом под палящими лучами жаркого солнца, от которого трескались губы и, словно кипящий котел, дымилось мокрое платье, пленников стали размещать по шаландам. Когда последние были битком набиты, мрачный караван тронулся в путь и скоро подплыл к крейсеру «Каледония», стоявшему под парами на рейде.

Наконец-то можно будет хоть немного отдохнуть, растянуться где-нибудь, поспать, избавиться от голода и от оскорблений конвоиров.

Не тут-то было! Опять нумерование, опять перекличка, опять «куча мала» в бронированной башне, без воздуха, без света, где виднеются лишь смутно вырисовывающиеся жерла пушек, нацеленных на живую массу людей.

Протяжно завыла сирена, заскрипела якорная цепь, раздалось монотонное сопенье винта. Началась килевая и боковая качка, эти неизбежные предшественники морской болезни.

«Каледония» со скоростью акулы неслась по волнам бурного Индийского океана; буры, заключенные в башне, рыдали, как дети. Этим простым людям, никогда не видавшим моря, казалось, что их навсегда отрывают от родной земли и осуждают на вечное изгнание. А «Каледония», немилосердно дымя, все плыла и плыла, разрезая волны и пожирая милю за милей. Она держала курс на Саймонстаун – морской форт в восьми лье к югу от Кейптауна.

От Дурбана до Саймонстауна тысяча четыреста километров. Сорок восемь часов пути, быть может, еще более тяжкого, чем переезд по железной дороге.

По прибытии крейсера на рейд пленных разместили на четырех понтонах,[37] стоявших на якоре в трех милях от берега. А разгруженная «Каледония» снова взяла курс на Дурбан.

Сорви-голова и шестьдесят других пленных буров были интернированы на понтоне «Террор».[38]

Настоящий ад было это судно, необыкновенно метко названное. Войдите – и вам покажется, что вы в больнице, но в больнице, где нет ни сиделок, ни докторов, ни лекарств.

Грязная клетка, до отказа набитая людьми. Их тела покрыты ранами, по которым ползают насекомые. Прибавьте к этому невыносимую жару, от которой можно сойти с ума, и питание, отпускаемое лишь в количестве, необходимом для «поддержания жизни». Прелестная формула, изобретенная англичанами. Под ней подразумевается паек, достаточный только для того, чтобы не дать пленнику умереть с голоду.

Как это экономно! И другое преимущество: ослабевшие от голода люди не могли бежать. Они мерли, как мухи. «Тем хуже для них!» Похороны были недолгими. Открывали орудийный люк и, недолго думая, бросали тело в залив, воды которого кишели акулами.

«Тем лучше для акул», – смеялись англичане.

Уже через сутки Сорви-голова почувствовал, что не в силах больше терпеть грубого обращения, голода, вшей, жалкого вида товарищей по заключению, ослабевших, безжизненных, похожих скорее на призраков, чем на людей. Он твердо решил покончить со всем этим. Утонуть, быть расстрелянным, съеденным акулами – и то лучше, чем это медленное и мучительное умирание.

Он поделился своим планом с некоторыми больными товарищами. Однако те не решились одобрить его. План Жана показался им слишком рискованным. «Террор» стоял на якоре посередине залива в шесть миль шириной. Значит, до берега было по крайней мере три мили.

Хороший пловец и мог бы, пожалуй, доплыть, несмотря на акул, на часовых и на сторожевые суда, всегда готовые погнаться за ним. Но как проникнуть в Саймонстаун? В этом городе, представляющем собою одновременно военный порт, арсенал и судостроительную верфь, кажется, нет такого уголка, который не охранялся бы со стороны моря.

Но Сорви-голова не колебался. Будь что будет! В ближайшую же ночь он бежит.

Товарищи отдали ему веревку, похищенную где-то одним из пленных, у которого в первые дни заключения не хватило решимости бежать, а теперь не было на это сил.

Наступила ночь. В башне, едва освещенной двумя походными фонарями, было темно.

Сорви-голова разделся донага и ремнем привязал за спину свою одежду: штаны, куртку, шляпу, шерстяную фуфайку. Башмаки он не взял.

Кабельтов, привязанный к одному из передних пушечных люков, свешивался до самой поверхности моря. Стояла непроглядная тьма. Часовые, полагавшиеся на слабость узников, а еще того больше на акул, заснули.

Сорви-голова простился с товарищами, которые окружили его и не переставали восхищаться его силой и отвагой. Он смело подошел к люку и взялся за кабельтов, чтобы соскользнуть вниз.

– Who goes there?[39] – раздался над самой его головой окрик часового, стоявшего на баке.

Казалось бы, элементарное благоразумие должно было заставить Жана Грандье вернуться в башню и переждать несколько минут.

Куда там! Он с такой быстротой скользнул по стальному тросу, что содрал кожу с ладоней, и при этом у него не вырвалось ни одного крика, стона или даже вздоха.

Часовой услышал всплеск воды, но, подумав, что это резвятся акулы, снова задремал.

Теплая, насыщенная солью вода, будто серная кислота, обожгла ободранные руки беглеца.

«Ничего, соль обеззараживает раны», – подумал, ныряя, Жан с тем изумительным присутствием духа, которое никогда не покидало его.

Он проплыл под водой около двадцати саженей, потом вынырнул, набрал воздуха и снова ушел под воду.

Бр-р!.. Под ним, над ним, во всех направлениях тянулись и пересекались длинные фосфорические полосы. Акулы! Не очень, правда, крупные и не очень проворные, но сколько же их было тут, этих невероятно прожорливых бестий!

Беглецу вспомнился совет побольше барахтаться, вертеться, дрыгать ногами и, наконец, в тот момент, когда акула повернется брюхом вверх, чтобы схватить его, нырнуть поглубже. И он вертелся что было мочи, дрыгал ногами, барахтался. Но кругом стояла такая темень, что разглядеть акул, этих морских гиен, не было никакой возможности; об их присутствии говорила лишь фосфоресценция.

Были минуты, когда он холодел от страха, чувствуя прикосновение плавника или слыша, как лязгают зубы хищника. Но ничего! Еще одно тяжелое переживание, еще одна ложная тревога – смерть и на сей раз промахнулась!

Проплыть три мили – это не шутка для мальчика шестнадцати с половиной лет, да к тому же едва оправившегося от ран и изнуренного двумя мучительными переездами – сначала в вагоне для скота, потом в бронированной башне крейсера. Тем более что все последние дни он почти ничего не ел, теперь же его преследовала целая стая акул, а морская вода, разъедавшая его израненные руки, причиняла невыносимо острую боль.

И все же наш храбрый Сорви-голова бесстрашно плыл вперед. Трудно было дышать, ломило все тело, волны то и дело опрокидывали его, ударяя по тюку с одеждой, который он, как улитка свою раковину, тащил на спине.

Ничего! Мужайся, Сорви-голова! Еще каких-нибудь четверть часа – и ты спасен. Крепись же, черт побери! Городские огни приближаются. Самое трудное уже позади.

Ну и молодчина этот капитан Молокососов! Трудности и опасности только умножали его мужество. К несчастью, чтобы спастись от ожесточенно преследующих его акул, ему приходилось прибегать к довольно неритмичной гимнастике, и эти беспорядочные движения вконец истощили его силы.

Он ушел под воду и хлебнул изрядную порцию морской воды. О, только не это, Сорви-голова! Он тут же перестает барахтаться, координирует свои движения и снова продвигается вперед.

Опять ушел под воду. Опять глотнул соленой воды. Закашлялся. Сперло дыхание. Отяжелели ноги…

«Неужели конец? – подумал мужественный юноша. – Скверная штука!.. А впрочем, это все же лучше заточения!»

Бум! То загремел и отдался по воде пушечный выстрел, сопровождаемый вспышкой огня. В то же мгновение вспыхнули электрические прожекторы на кораблях и в форту. По воде забегали широкие полосы света, эти своеобразные бинокли кораблей. Стало светло, как днем.

Неужели конец? Такой героизм – и все напрасно!

Нет, это еще не конец.

В ту самую минуту, когда Сорви-голова уже считал себя погибшим, он почувствовал под ногами твердую почву. Его затуманенные глаза смутно различили в темноте за прожектором, светлый луч которого застыл посреди гавани, какую-то темную массу.

То была цепь скал, выступавших из воды почти на уровне моря.

Ух! Он вылез и растянулся на них, чуть живой, и, зарывшись из предосторожности в густые водоросли, тут же заснул мертвым сном. Заснул под грохот пушек, под ослепительными лучами электрических прожекторов. Казалось, пушки гремели, а прожекторы светили во славу его мужества.

Когда он проснулся, было совсем светло. Но морские водоросли отлично скрывали его. Он чувствовал себя менее утомленным, чем ожидал, но умирал от голода.

Кругом царила удивительная тишина. Раздвинув мягкие стебли водорослей и оглядевшись, Жан убедился, что нашел пристанище у самого основания форта Саймонстауна. Он лежал у подножия крепостной стены и так близко к ней, что его невозможно было увидеть ни через бойницы, ни даже с вышки форта.

Но как утолить этот волчий голод, от которого пучит живот и бурчит в кишках?

К счастью, тут было множество устриц. Под все заглушавший шум прибоя Жан стал разбивать камнем раковины и с неутолимой жадностью глотал одну устрицу за другой. Этот оригинальный завтрак длился до десяти часов. И неудивительно, если принять во внимание голод беглеца, род пищи и способ ее приготовления.

Насытившись, он снова уснул под благодетельным покровом морских растений О, всего на каких-нибудь три часа! Небольшой послеобеденный отдых.

Потом, осмелев от царившей вокруг и ничем не нарушаемой тишины, Сорви-голова облачился на всякий случай в свое промокшее платье и приступил к разведке, желая запечатлеть в уме топографию местности, откуда ему придется выбираться ночью. Внезапно он провалился по самые плечи в яму под фундаментом крепости и тотчас же ощутил под ногами высеченную в стене лесенку, которая круто поднималась вверх до самой потерны.

«А что, если взобраться!» – подумал Сорви-голова.

На первый взгляд, эта мысль может показаться безумной. Однако чаще всего бывает так, что самые дерзкие замыслы наиболее легко осуществляются. С наступлением сумерек он окончательно решился.

Поднимаясь медленно и осторожно, он дошел до потерны[40] и с изумлением заметил, что она не заперта. В нее можно было проникнуть по проходу, в стене которого оказалось окно в форме бойницы. Из-за окна доносился звон посуды. Очевидно, это была кухня или столовая, а может быть, кладовая.

Сорви-голова заглянул в бойницу и увидел пустое помещение, которое, в свою очередь, через полуоткрытую дверь сообщалось с другой комнатой, откуда, собственно, и доносился звон стаканов и тарелок.

На подоконнике стояли наполненные какой-то едой судки. Рядом висело серое домашнее платье и белый передник. Одежда, очевидно, оставленная здесь служанкой.

У капитана Сорви-голова мелькнула нелепая, а быть может, и гениальная мысль. Он схватил платье, влез в него прямо в своем мужской одежде, взял в руки судки и решительно толкнул дверь На все это у него ушло гораздо меньше времени, чем у нас на описание.

Он очутился в узкой открытой галерее, затем вышел на небольшую площадку, охранявшуюся часовым, и, низко опустив голову, прошмыгнул мимо него.

– Как вы сегодня торопитесь, мисс Мод, – заметил ему вдогонку часовой.

Округлые щеки, свежий цвет и женственные черты юношеского лица Жана – все это при сумеречном свете ввело солдата в заблуждение.

Жан пошел вперед, обходя строения, пересек широкий двор, проскочил через ворота на подъемный мост и удачно проскользнул мимо другого часового, который крикнул ему вдогонку:

– Good night, miss Maud![41]!

И вот с сильно бьющимся сердцем, сам не веря в свое освобождение, он уже шагает по улице Если бы не боль в ладонях, с которых содрана кожа, все было бы прекрасно. Он превратился в известную всему гарнизону мисс Мод, платье которой надежно защищало его от подозрительных взглядов.

Кроме того, в его распоряжении оказался изрядный запас съестного, достаточный, чтобы накормить целый взвод английских солдат.

Он шел наобум; единственной его целью было поскорее выбраться из военной зоны, оставить позади все ее строения.

Скоро он вышел на широкую улицу, застроенную по обеим сторонам домами. Очевидно, это было предместье Саймонстауна. Послышались свистки паровозов и лязг вагонов.

Где-то поблизости находился вокзал. А он все шагал и шагал, преследуемый поднимавшимся из судков вкусным, щекочущим ноздри запахом.

«А не присесть ли пообедать? – подумал он. – Мой желудок уже давно успел позабыть об устрицах, и я голоден, как акула».

Он находился невдалеке от одинокого коттеджа, окруженного легкой проволочной изгородью, у подножия которой пышно разрослась высокая душистая трава.

Теплая ночь, луна… Как чудесно жить на свете! Особенно беглецу, счастливо вырвавшемуся из страшного каземата на понтоне.

Расположившись на траве, Сорви-голова открыл судки, извлек оттуда свежеиспеченный хлеб, нежный и сочный ростбиф, полцыпленка, сыр, две бутылки эля и прочие деликатесы, неопровержимо свидетельствовавшие о разнообразии гастрономических вкусов солдат ее величества.

Он с жадностью заправского обжоры набросился на съестное, оросил его доброй порцией вина и нашел, что первое бесподобно, второе же прямо-таки божественно. А наевшись досыта, уснул сном праведника.

Разбудил его, уже на рассвете, яростный собачий лай. Жан почувствовал себя бодрым и веселым. Он потянулся и вдруг увидел по ту сторону изгороди датского дога, свирепо скалившего на него клыки. В нижнем этаже коттеджа открылась дверь, и в сад вышла старая леди, высокая, сухопарая, седая, с длинным, оседланным очками носом, с огромными зубами, похожими на кости домино, и не менее внушительных размеров руками и ногами, – словом, истая англичанка.

Увидев приближавшуюся к нему старую леди, Сорвиголова мысленно сказал себе:

«Ну, теперь не плошай, старина!»

А старая леди, погладив и успокоив ласковым словом собаку, обратилась к нему:

– Кто вы и что вам нужно, дитя мое?

Сорви-голова сделал реверанс, потупил глаза и, приняв скромный вид, который так удивительно шел к нему, тоненьким фальцетом[42] ответил:

– Я несчастная служанка, миледи… господа прогнали меня.

– За что же?

– Я наполняла лампу и нечаянно пролила керосин, он вспыхнул. Весь дом сгорел бы, если бы не эти бедные руки, которые я сожгла, гася огонь… Нет, вы только взгляните на них, миледи!

– О да, это ужасно! – сочувственно сказала старая леди.

– И, несмотря на это, меня выгнали, не заплатив ни шиллинга, не дав мне белья, почти без одежды!

– Жестокие люди!.. Но почему вы так плохо говорите по-английски? – недоверчиво спросила старая леди.

– Очень просто, миледи я из Канады, а родители мои французы по происхождению. И мы никогда не разговариваем дома по-английски… Мое имя Жанна Дюшато. Я родилась в городе Сент-Бонифейс, что близ Виннипега.

– Что же мне с вами делать, дитя мое? Хотите поступить ко мне в услужение?

– Как мне благодарить вас, миледи?!

Вот как знаменитый Брейк-нек, отважный капитан Сорви-голова, превратился в служанку миссис Адамс, старой леди из Саймонстауна.

Чего только не случается в жизни!

 


  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 

Все списки лучших





Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика