|
|
VI
Осталась одна царевна, никак еще не может опомниться, мыслями
собраться, а тут уже бегут к ней резвой гурьбой ее девушки сенные, и звенит в
воздухе смех, точно в поднебесье песня жаворонков. Впереди всех летит бойкая
Дуня, щеки у нее разгорелись, растрепалась русая коса, волосы выбились из-под
жемчужной сети ожерелья. Прибежала, в траву возле царевны кинулась.
– Ох, сердце, сердце бьется, царевна, ишь как разбегались,–
смеется она, прижимая к груди руку,– ох, словно выскочить хочет!
Царевна вдруг вспомнила, что этого у нее никогда не бывало:
– Покажи, – сказала она коротко.
– Ох, вот здесь, здесь, смотри-ка… Слышишь, так и колотиться? – и
Дуня приложила руку царевны к своему сердцу.
Царевна невольно отдернула руку и сейчас же приложила ее к своей
груди. У нее все было тихо, все было мертво…
Не заметила Дуня, как разлилась бледность по лицу царской дочери,
и продолжала:
– Да у тебя не может так биться, царевна; ведь ты все время сидела
себе да раздумывала. Это мы, глупые, так разбегались: они меня догнать хотели.
Ведь ты вот все сидишь, а ты бы когда порезвилась с нами…
– Да разве вам весело так? – нерешительно спросила царевна.
– Весело? Еще бы не весело! Как не весело! – заговорили зараз все
вокруг.
– Когда же веселиться, как не теперь, покуда девичья воля есть. А
там с горем бабьем сведаемся!
– Ох, царевна, – сказала наконец Дуня, – да ты бы когда сама
попытала: побегала, посмеялась бы с нами, потешила бы свое сердце девичье;
небось, оно так же у тебя бьется в груди, как и у нас. Ну, бегаешь, ну,
пересмеиваешься с девушками, ну, солнышко светит, греет, тебе с лазоревого неба
улыбается – вот и весело.
Тут все заговорили разом, будто защебетали воробушки, стаей
прилетевшие и севшие на изгородь.
– Ветер в поле носится, колосит золотую рожь-матушку, тебя
обдувает, словно бы ласкается – весело с ними взапуски бегать!
– А жаворонок поднимается в высь голубую: не то Богу хвалу поет,
не то на Божий мир радуется, в сердце что-то шевельнется, точно сама ты все это
чувствуешь…
– А соловей по ночам разливается, словно про тебя все его пение,
на сердце станет так светло и радостно, словно бы кто тебе необъяснимое
разъяснил…
– Ой, хорошие ночи летние, теплые. Звезды с неба глядят, мерцают,
переливаются, соловей поет… Иной раз и всплакнешь, а все ж на сердце радость
великая. Ноченьку всю глаз не сомкнешь, так бы у окошечка всю ее и просидела
бы, разве только мамка старая прогонит…
И поняла вдруг царевна, что все эти девушки, которые жили вокруг
нее так давно, но которых она вовсе не знала, потому что никогда не удостаивала
их внимания, жили своей особенной жизнью, о которой не ведала вовсе царевна, и
что эта жизнь давала им что-то, чего она не испытывала и чего уразуметь не
могла.
VII
– Эх, – воскликнула наконец Дуня, – все равно не спросят, когда
будут замуж отдавать! Так потешу уж я свои годы девичьи, пока воля девичья
есть!
– А у них вот не так: не отдают просто, просватамши, – задумчиво
сказала одна из девушек и кивнула головой на свою соседку. Та сидела в стороне,
опустив голову, будто не слушая речей подруг. Смуглые щеки, черные, прямые и
без блеска волосы, узкие и раскосые глаза обличали в ней чуждое происхождение.
То была девушка-полонянка, захваченная на одном из походов в степь, привезенная
ко двору царскому и отданная в рабыни царевне. Она сторонилась других девушек;
угрюмая, молчаливая, с мрачным и беспокойным взглядом черных очей, она
напоминала пойманную птицу, дикую и привыкшую к воле, которая рвется из плена
или умрет от тоски в своих целях.
Увидав устремленные на себя взоры всех и пытливый взгляд царевны,
она отвечала односложно:
– У нас – нет, не так.
– А как же? Расскажи-ка царевне, помнишь, ты говорила…– пристали к
ней несколько девушек.
– Как же это? Сказывай-ка, сказывай, – заговорили девушки.
– Старики соберутся, мужчины, женки – все. Старики кумыс пьют,
разговаривают… Дети тут же, девушки тоже выйдут, нарядные… Вот выйдут молодые,
удалые молодцы; стройные они, гнутся, как камыш на озерах, глаза горят, как у
соколов… Сядут на коней, старики скажут: «Начинать можно». Поскачут все, только
пыль столбом встанет, и не видно их. Кто вернется первым, тому девушки песни
поют, старики его хвалят, кумыс подносят…
По мере того, как полонянка говорила, глаза ее разгорались, грудь
высоко поднималась, стесненная воспоминаниями, тонкие ноздри раздувались, как у
степного коня.
Девушки слушали с видимым увлечением.
– Ну а потом, как девушек-то ловят…
– Так и ловят… – с воодушевлением продолжала полянка.– Сядет
девушка на коня, пустит его во весь опор. Скачет конь, расстилается… Земля
трясется, гудит под ним – держись только… А за ней три-четыре молодца скачут,
догоняют ее. Который догонит, того ей и быть женой.
– И за тобой так скакали?
– Много раз за мной скакали,– гордо проговорила полонянка,– много
молодцов догоняли меня, никому я не доставалась. Конь у меня добрый был, по
всей степи славился, далеко ускачет, всех позади оставит… От одного только не
ушла…
– Догнал тебя? – спросил кто-то.
– Был у нас один… парень по-вашему… все его я на дороге встречала.
Веду коней поить, – он мне навстречу, кумыс ли готовлю, кибитку ли ставлю, все
он тут… Видный он был, калыма не мог заплатить, я богатого отца дочь была… Раз
встретился, говорит: «Пойдешь за меня?» Я говорю: «Бег будет, скачи. Догонишь,
твоя буду». Ушел он от нас, долго пропадал: год целый пропадал. Потом вернулся
и говорит: служил долго у одного богатого. Спрашиваем: что выслужил? Говорит:
жеребенка рыжего заслужил. Смотрим, жеребенок добрый – конь добрый будет. Стали
покупать у него, говорит: не надо мне ничего, мне конь нужен. Я молчу. Пришло
время; старики говорят: бег будет. Нарядилась я: все красное на себя надела,
косы заплела – до пятидесяти у меня их было. Вышла из кибитки, ахнул народ:
красавица, говорят кругом. Тут и он стоит со своим конем. Вывела я своего коня,
вскочила и поскакала. Четверо их скакало… Слышу я гул за собой, конский топот.
Слышу потом: один отстал, слышу, другой отстал, третий– один всего за мной
гонится. Сердце знает, кто. Скачем мы…ветер в ушах свистит, кони тяжело дышат.
Я все впереди. Стал он нагонять меня. Думаю, не дамся. Ударила нагайкой моего
коня: он плети никогда не знал. Рванулся конь, понесся вперед… А тот уж опять
нагоняет на своем жеребце – вот уже почти рядом скачет. Обернувшись, я начала
отбиваться от него нагайкой. Скачем мы уже рядом, а я все отбиваюсь. Изловчился
он наконец, схватил меня вот так, нагайку из рук выдернул, бросил, меня с седла
стащил, и стала я у него в руках, как пойманный кречет. Схватил меня, поперек
седла положил, пустил назад своего жеребца. Так и меня привез, положил к ногам
отца, глаза у него горят, духа не переведет и говорит:
– Вот она, теперь моя!
Полонянка остановилась, тяжело дыша. Она будто переживала все
вновь. Девушки кругом замолкли; они слушали, затаив дыхание: никогда еще
полонянка так много не рассказывала им про себя.
– Ну и что же? – спросила царевна.
– Отец говорит: «ладно, пускай отдаст мне своего рыжего жеребца,
другого калыма мне не надо». Я встала и говорю: «Не отдавай, у тебя другого
нет». Отец говорит: «не дам дочь свою нищему». Я ушла в кибитку, выслала мать:
«Скажи, ни за кого другого не пойду». Старики вступились, говорят: «Не можно
тебе не отдать ее», шумят. Насилу уговорили. Говорит отец: «Ладно, будем
свадьбу делать».
Снова приостановилась полонянка, а девушки с любопытством
закидывали ее вопросами:
– Ну и что же? Расскажи Свадьба-то как? – Полонянка мрачно
заговорила:
– Началось у нас пированье, а тут пришли ваши… Отца моего убили,
разграбили аул, табуны наши угнали, девушек, женщин взяли в полон…
Отвернулась полонянка, очи черные вперила в землю. Блестели они у
нее, но не слезами, а диким, враждебным огнем. Девушки молчали, пораженные ее
печальной судьбой.
– Но и нашим бывает немало горя от вас, и вы наших берете в плен,
– холодно сказала царевна.
– Что правда, то правда, а все же жаль ее, – тихо выговорила Дуня.
– Тяжело, должно быть, в полоне жить. Скучно на чужбине, среди чужих людей, без
ласки матушки, без заступы любимого батюшки.
На голубых глазах Дуни заблестели слезы. Она вдруг обняла
полонянку своей белой рукой и прильнула к ней.
– Хочешь, будем мы все сестрами тебе? Печаль твою вместе
размыкаем. Жаль, что нет на тебе креста, а то бы обменялась с тобой, была бы
тебе сестрой крестовой.
Поднялся тут говор девичий:
– Не тужи, мы все будем о тебе печалиться… Не тужи, время пройдет,
все позабудется. Позабудь своего друга милого; может, и другого по сердцу
найдешь… Есть и у нас молодцы статные, красивые… Постой, подарю тебе ленту
алую… – А я монисто мое новое… Матушка спросит, скажу, что потеряла… – а я
рушник свой самодельный с узорами…
Так говорили девушки, лаская и обнимая смуглую полянку, и слезы
жалости блестели у них на глазах. Молчала одна царевна. Она в своем светлом уме
не находила простых и сердечных слов, которыми осыпали девушки несчастную
пленницу, да и смысла она в них не видела.
И заметила вдруг царевна, что лицо у полонянки изменилось: вражда
и злоба – ненависть исчезли с него, как тает вешний снег от ласкающих лучей
солнца, губы дрогнули, глаза беспомощно взглянули вокруг… и вдруг полонянка
закрыла лицо руками, и в наступившей внезапно тишине раздались ее громкие
рыдания.
Утешали ее кругом девушки речами тихими и ласковыми:
– Плачь, плачь, авось, легче станет… Всегда легче после слез
становиться… Плачь, голубушка: змея-тоска, бают, в слезах топиться… Да разве уж
так плохо жить у нас? Свыкнешься, слюбиться…
– Не могу… я лесов ваших… словно тын железный кругом стал… держит
меня,– вдруг сквозь рыдания проговорила полонянка. – Душно мне… в степях у нас
вольно дышится…
Беспомощно переглянулись девушки…
А царевна думала про себя: «Что значат для полонянки речи девичьи?
Пойманного орленка не утешишь кормом да разговорами». И сказала она, как
говорила всегда, спокойно и решительно:
– Постойте вы, пусть не плачет полонянка. Мне в рабыни ее отдали,
я ее и отпустить вольна. Велю я тебя довезти до нашей заставы, чтобы никто не
тронул, а там до степей своих доедешь, авось, найдешь своих.
Взглянула на царевну полонянка, и взор ее озарил все ее лицо.
Хотела она броситься к ней, хотела что-то сказать, но взгляд царевны был такой,
каким бывал всегда: прямой, умный, но холодный и удерживающий всякую ласку. И
осталась на месте полонянка, опустила вниз свои очи, а потом вдруг бросилась к
Дуне и закрыла свое счастливое лицо на плече у девушки.
Заговорили, защебетали девушки:
– Ай да царевна! Вот нашлась! Все одним словом удалила! По всему
видно, что умница, головка и сердце золотые!
И девушки увели счастливую полонянку, обняв ее крепко, смеясь и
радуясь вместе с ней. Царевна же осталась в тяжелом раздумье. Отчего полонянка
была более благодарна девушкам за их речи приветные, чем ей за ее милость
царскую? И отчего от речей девушек полонянка вся изменилась в лице и слезы
полились из мрачно глядевших дотоле очей? И отчего девушки были так счастливы,
тогда как она не испытывала никакой радости?...
|
