100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Здесь, где я говорю о том, что служило отдохновением в моей жизни, ядолжен сказать слово благодарности тому, на чем я отдыхал всего глубже исердечнее. Этим было, несомненно, близкое общение с Рихардом Вагнером. Я невысоко ценю мои остальные отношения с людьми, но я ни за что не хотел бывычеркнуть из своей жизни дни, проведенные в Трибшене, дни доверия, веселья,высоких случайностей - глубоких мгновений... Я не знаю, что другиепереживали с Вагнером, - на нашем небе никогда не было облаков. - И здесь яеще раз возвращаюсь к Франции, - у меня нет доводов, у меня толькопрезрительная усмешка против вагнерианцев и против hoc genus omne, которыедумают, что чтят Вагнера тем, что находят его похожим на самих себя...Таким, как я есть, чуждый в своих глубочайших инстинктах всему немецкому,так что уже близость немца замедляет мое пищеварение, - я вздохнул в первыйраз в жизни при первом соприкосновении с Вагнером: я принимал, я почитал егокак заграницу, как противоположность, как живой протест против всех"немецких добродетелей". - Мы, которые в болотном воздухе пятидесятых годовбыли детьми, мы необходимо являемся пессимистами для понятия "немецкое"; мыи не можем быть ничем иным, как революционерами, - мы не примиримся сположением вещей, где господствует лицемер. Мне совершенно безразлично,играет ли он теперь другими красками, облачен ли он в пурпур или одет вформу гусара... Ну что ж! Вагнер был революционером, он бежал от немцев... Уартиста нет в Европе отечества, кроме Парижа; delicatesse всех пяти чувств вискусстве, которую предполагает искусство Вагнера, чутье nuances,психологическую болезненность - всё это находят только в Париже. Нигде нетэтой страсти в вопросах формы, этой серьезности в mise en scene - этопарижская серьезность par exellence. В Германии не имеют никакого понятия очудовищном честолюбии, живущем в душе парижского артиста. Немец добродушен -Вагнер был отнюдь не добродушен... Но я уже достаточно высказался (в "По тусторону добра и зла" II 724 cл.) [II 377 cл.], куда относится Вагнер, ктоего ближние: это французская позднейшая романтика, те высоко парящие истремящиеся ввысь артисты, как Делакруа, как Берлиоз, с неким fond болезни,неисцелимости в существе, сплошные фанатики выражения, насквозь виртуозы...Кто был первым интеллигентным приверженцем Вагнера вообще? Шарль Бодлер, тотсамый, кто первый понял Делакруа, первый типический decadent, в ком опозналосебя целое поколение артистов, - он был, возможно, и последним... Чего яникогда не прощал Вагнеру? Того, что он снизошел к немцам - что он сделалсяимперсконемецким... Куда бы ни проникала Германия, она портит культуру.
Если взвесить все, то я не перенес бы своей юности без вагнеровскоймузыки. Ибо я был приговорен к немцам. Если хочешь освободиться отневыносимого гнета, нужен гашиш. Ну что ж, мне был нужен Вагнер. Вагнер естьпротивоядие против всего немецкого par exellence - яда, я не оспариваюэтого... С той минуты, как появился клавираусцуг Тристана - примите мойкомплимент, господин фон Бюлов! - я был вагнерианцем. Более ранниепроизведения Вагнера я считал ниже себя - еще слишком вульгарными, слишком"немецкими"... Но и поныне я ищу, ищу тщетно во всех искусствахпроизведения, равного Тристану по его опасной обольстительности, по егогрозной и сладкой бесконечности. Вся загадочность Леонардо да Винчиутрачивает свое очарование при первом звуке Тристана. Это произведениеположительно non plus ultra Вагнера; он отдыхал от него на Мейстерзингерах иКольце. Сделаться более здоровым - это шаг назад для натуры, каков Вагнер...Я считаю первостепенным счастьем, что я жил в нужное время и жил именносреди немцев, чтобы быть зрелым для этого произведения: так велико моелюбопытство психолога. Мир беден для того, кто никогда не был достаточноболен для этого "сладострастия ада": здесь позволено, здесь почти приказаноприбегнуть к мистической формуле. - Я думаю, я знаю лучше кого-либо другогото чудовищное, что доступно было Вагнеру, те пятьдесят миров чуждыхвосторгов, для которых ни у кого, кроме Вагнера, не было крыльев; и лишьтакой, как я, бывает достаточно силен, чтобы самое загадочное, самое опасноеобращать себе на пользу и через то становиться еще сильнее; я называюВагнера великим благодетелем моей жизни. Нас сближает то, что мы глубокострадали, страдали также один за другого, страдали больше, чем люди этогостолетия могли бы страдать, и наши имена всегда будут соединяться вместе; икак Вагнер, несомненно, является только недоразумением среди немцев, так ия, несомненно, останусь им навсегда. - Прежде всего два века психологическойи артистической дисциплины, господа германцы!.. Но этого нельзя наверстать.
- Я скажу еще одно слово для самых изысканных ушей: чего я в сущноститребую от музыки? Чтобы она была ясной и глубокой, как октябрьский день после полудня. Чтобы она былапричудливой, шаловливой, нежной, как маленькая сладкая женщина, полнаялукавства и грации... Я никогда не допущу, чтобы немец мог знать, что такоемузыка. Те, кого называют немецкими музыкантами, прежде всего великими, былииностранцы, славяне, кроаты, итальянцы, нидерландцы - или евреи; в иномслучае немцы сильной расы, вымершие немцы, как Генрих Шютц, Бах и Гендель. Ясам все еще достаточно поляк, чтобы за Шопена отдать всю остальную музыку:по трем причинам я исключаю Зигфрид-идиллию Вагнера, может быть, некоторыепроизведения Листа, который благородством оркестровки превосходит всехмузыкантов; и в конце концов все, что создано по ту сторону Альп - по эту жесторону... Я не мог бы обойтись без Россини, еще меньше без моего Юга вмузыке, без музыки моего венецианского maёstro Pietro Gasti. И когда яговорю: по ту сторону Альп, я собственно говорю только о Венеции. Когда яищу другого слова для музыки, я всегда нахожу только слово "Венеция". Я неумею делать разницы между слезами и музыкой - я знаю счастье думать о Юге неиначе как с дрожью ужаса. В юности, в светлую ночь раз на мосту я стоял. Издали слышалось пенье; словно по влаге дрожащей золота струи текли. Гондолы, факелы, музыка - В сумерках всё расплывалось... Звуками теми втайне задеты, струны души зазвенели, и гондольеру запела, дрогнув от яркого счастья, душа. - Слышал ли кто ее песнь?
