Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

     2

     Это  было сказано для немцев: ибо  всюду, кроме  Германии,  есть у меня

читатели  -  сплошь  изысканные,  испытанные  умы,  характеры, воспитанные в

высоких   положениях  и  обязанностях;   есть   среди  моих  читателей  даже

действительные  гении.  В   Вене,   в  Санкт-Петербурге,  в  Стокгольме,   в

Копенгагене, в  Париже и  Нью-Йорке - везде  открыли  меня: меня не  открыли

только в плоскомании Европы, в Германии... И я  должен признаться,  что меня

больше  радуют те, кто меня не читает, кто никогда не слышал ни моего имени,

ни слова  "философия"; но  куда бы я ни пришел, например, здесь,  в  Турине,

лицо каждого при взгляде на меня проясняется и  добреет. Что мне до  сих пор

особенно льстило, так  это то, что старые торговки не успокаиваются, пока не

выберут  для меня самый сладкий из их винограда. Надо быть до такой  степени

философом... Недаром поляков зовут французами  среди  славян. Очаровательная

русская женщина  ни на одну минуту не ошибется в  моем происхождении. Мне не

удается  стать  торжественным,  самое  большее  - я  прихожу  в  смущение...

По-немецки думать,  по-немецки чувствовать -  я могу всё, но  это свыше моих

сил... Мой старый  учитель Ричль  утверждал  даже, что  свои  филологические

исследования я  конципирую, как парижский romancier - абсурдно увлекательно.

Даже  в Париже изумлялись  по  поводу "toutes  mes audaces  et  finesses"  -

выражение господина Тэна; я боюсь, что вплоть до высших форм дифирамба можно

найти  у  меня  примесь  той  соли,  которая  никогда  не  бывает  глупой  -

"немецкой":  esprit... Я не  могу иначе. Помоги мне, Боже! Аминь. - Мы знаем

все, некоторые даже из опыта, что такое длинноухое  животное.  Ну  что  ж, я

смею утверждать,  что  у  меня самые маленькие  уши.  Это  немало интересует

бабенок - мне кажется, они  чувствуют, что я их лучше  понимаю?.. Я Антиосёл

par  excellence,  и  благодаря  этому  я  всемирно-историческое чудовище,  -

по-гречески, и не только по-гречески, я Антихрист...

     3

     Я  несколько знаю  свои  преимущества, как писателя;  отдельные  случаи

доказали мне, как сильно "портит" вкус привычка к моим сочинениям. Просто не

переносишь  других книг, особенно  философских.  Это несравненное отличие  -

войти в столь благородный и утонченный мир: для  этого отнюдь не обязательно

быть  немцем; в конце концов  это  отличие, которое надо  заслужить. Но  кто

приближается  ко  мне  высотою хотения,  тот  переживает  при этом  истинные

экстазы познания: ибо я прихожу с высот, которых не достигала ни одна птица,

я  знаю  бездны,  куда не  ступала  ни одна нога.  Мне говорили,  что нельзя

оторваться ни  от одной из  моих книг, - я нарушаю даже ночной покой...  Нет

более гордых и  вместе  с тем более рафинированных книг: они достигают порою

наивысшего, что достижимо на  земле, - цинизма; для завоевания  их нужны как

самые нежные пальцы, так и самые храбрые кулаки. Всякая дряхлость души, даже

всякое расстройство желудка устранены из них раз и навсегда: никаких нервов,

только веселое  брюхо. Не только бедность и затхлый запах  души устранены из

них,  но в  еще большей  степени  все трусливое, нечистоплотное, скрытное  и

мстительное в наших внутренностях: одно мое слово  гонит  наружу  все дурные

инстинкты.  Среди  моих знакомых  есть  множество  подопытных  животных,  на

которых  я  изучаю  различную,  весьма  поучительно различную реакцию на мои

сочинения. Кто и  знать  ничего не хочет об их содержании, например мои  так

называемые  друзья, тот становится при этом "безличным":  меня поздравляют с

тем, что  я  снова зашел "так далеко",  - говорят  также об  успехе в смысле

большей  ясности  тона...  Совершенно  порочные  "умы",  "прекрасные  души",

изолгавшиеся  дотла,  совсем  не  знают, что им делать  с этими  книгами,  -

следовательно, они считают их ниже себя, прекрасная  последовательность всех

"прекрасных  душ".  Рогатый  скот  среди  моих  знакомых,  немцы,  с  вашего

позволения,  дают  понять, что не  всегда разделяют моего мнения, но все  же

иногда... Это я слышал даже о Заратустре... Точно так же всякий "феминизм" в

человеке, даже в  мужчине,  является для меня закрытыми воротами: никогда не

войдет он  в этот  лабиринт дерзновенных  познаний. Никогда не  надо  щадить

себя, жесткость должна  стать привычкой, чтобы  среди сплошных жестких истин

быть веселым и бодрым. Когда  я  рисую себе образ совершенного  читателя, он

всегда представляется мне чудовищем смелости и любопытства,  кроме того, еще

чем-то гибким, хитрым,  осторожным,  прирожденным  искателем  приключений  и

открывателем.  В конце концов я не  мог бы сказать лучше Заратустры - к нему

одному в сущности я и обращаюсь: кому захочет он рассказать свою загадку?

     Вам,  смелым искателям,  испытателям и  всем, кто когда-либо плавал под

коварными парусами по страшным морям, -

     вам,  опьяненным  загадками,  любителям сумерек, чья  душа привлекается

звуками свирели ко всякой обманчивой пучине:

     -  ибо  вы не хотите  нащупывать нить трусливой  рукой и, где можете вы

угадать, там ненавидите вы делать выводы...

     4

     Вместе  с тем  я делаю  ещё общее  замечание  о  моём  искусстве стиля.

Поделиться  состоянием,  внутренней  напряжённостью  пафоса  путём   знаков,

включая  сюда и темп этих знаков,  - в этом состоит смысл всякого  стиля; и,

ввиду    того   что    множество   внутренних    состояний   является   моей

исключительностью,  у  меня  есть  много  возможностей  для  стиля  -  самое

многообразное искусство стиля вообще, каким когда-либо наделён  был человек.

Хорош  всякий  стиль,  который действительно  передаёт внутреннее состояние,

который не ошибается в знаках, в темпе знаков, в жестах - все законы периода

суть искусство жеста. Мой инстинкт бывает здесь безошибочен. - Хороший стиль

сам по себе - чистое безумие, сплошной "идеализм": всё равно что "прекрасное

само  по себе" или "доброе само по себе"  или "вещь сама по себе"... При том

непременном  условии, что  есть  уши - уши, способные  на  подобный  пафос и

достойные  его, - что  нет недостатка в  тех, с кем позволительно делиться.-

Мой Заратустра, например, ещё ищет их - ах! он будет ещё долго искать  их! -

Нужно  быть достойным  того, чтобы испытывать  его... А  до тех пор не будет

никого,  кто бы  понял  искусство,  здесь  расточенное: никогда  и никто  не

расточал ещё столько новых, неслыханных, поистине  впервые  здесь  созданных

средств искусства. Что нечто подобное было возможно именно на немецком языке

-  это ещё нужно было доказать: я и сам раньше решительно отрицал бы это. До

меня не  знали, что можно сделать  из  немецкого языка, что можно сделать из

языка  вообще.  Искусство великого ритма,  великий  стиль  периодичности для

выражения  огромного  восхождения  и нисхождения высокой,  сверхчеловеческой

страсти,  был  впервые  открыт  мною;  дифирамбом  "Семь  печатей",  которым

завершается третья,  последняя часть Заратустры, я поднялся на  тысячу  миль

надо всем, что когда-либо называлось поэзией.