Петроний Арбитр «Сатирикон»

XXVIII.

     Долго  было  бы  рассказывать все подробности. Словом, мы отправились в

баню  и,  вспотев,  поскорее  перешли  в  холодное  отделение.  Там  умащали

Трималхиона,  причем  терли  его не полотном, но лоскутком мягчайшей шерсти.

Три массажиста пили в  его  присутствии  фалерн:  когда  они,  поссорившись,

пролили  много  вина,  Трималхион назвал это свиной здравицей.  Затем, надев

ярко-алую байковую тунику,  он  возлег  на  носилки  и  (двинулся  в  путь),

предшествуемый  четырьмя  медно-украшенными скороходами и ручной тележкой, в

которой ехал его любимчик: старообразный, подслеповатый мальчик,  еще  более

уродливый,  чем  его  хозяин  Трималхион.  Пока  его несли, над его головой,

словно желая что-то шепнуть на  ушко,  все  время  склонялся  музыкант,  всю

дорогу  игравший  на  крошечной  флейте...  Мы,  весьма удивленные виденным,

следовали за ним и вместе с Агамемноном пришли к дверям, на  которых  висело

объявление, гласившее:

     ЕСЛИ  РАБ БЕЗ ПРИКАЗАНИЯ ГОСПОДСКОГО  ВЫЙДЕТ ЗА ВОРОТА, ТО ПОЛУЧИТ  СТО

УДАРОВ

     У самого входа стоял  привратник в зеленом  платье, подпоясанный (ярко)

вишневым  поясом,  и  чистил на серебряном  блюде  горох. Над порогом висела

золотая клетка, из коей пестрая сорока приветствовала входящих.

XXIX.

     (Об  этот  порог) я, впрочем, чуть не переломал себе ноги, пока, задрав

голову, рассматривал все (диковинки). По левую  руку,  недалеко  от  каморки

привратника,  была  нарисована  на  стене  огромная цепная собака, а над нею

большими квадратными буквами написано:

     БЕРЕГИСЬ СОБАКИ

     Товарищи меня обхохотали.  Я же, оправившись от падения,  не  поленился

пройти вдоль всей стены. На ней был нарисован невольничий рынок с вывесками,

и  сам  Трималхион,  еще кудрявый,  с  кадуцеем в  руках, ведомый  Минервой,

(торжественно)  вступал  в  Рим.  Все  передал своей  кистью  добросовестный

художник и  объяснил надписями: и как Трималхион  учился счетоводству, и как

сделался рабом-казначеем. В  конце портика Меркурий,  подняв  Трималхиона за

подбородок, возносил  его на высокую эстраду. Тут  же была и Фортуна с рогом

изобилия, и три Парки,  прядущие золотую нить.  Заметил я в  портике и целый

отряд скороходов, обучающихся под наблюдением наставника. Кроме того, увидел

я в  углу  большой шкаф, в нише которого стояли  серебряные Лары,  мраморное

изображение Венеры и  довольно  большая,  засмоленная золотая шкатулка, где,

как  говорили,   хранилась  первая   борода  самого  хозяина.  Я  расспросил

привратника, что изображает живопись внутри дома.

     -  Илиаду  и  Одиссею,  -ответил он,  -  и бой  гладиаторов, устроенный

Лэнатом.

XXX.

     Но некогда было все разглядывать. Мы уже достигли триклиния, в передней

половине  которого  домоправитель  проверял  отчетность.  Но  что   особенно

поразило  меня  в этом триклинии - так это пригвожденные к дверям ликторские

связки с топорами, оканчивавшиеся внизу  бронзовыми  подобиями  корабельного

носа; а на носу была надпись:

     Г. ПОМПЕЮ ТРИМАЛХИОНУ - СЕВИРУ АВГУСТАЛОВ -КИННАМ - КАЗНАЧЕЙ

     Надпись освещалась спускавшимся  с потолка двурогим светильником, а  по

бокам ее  были  прибиты  две  дощечки: на одной  из  них,  помнится, имелась

нижеследующая надпись:

III

     ЯНВАРСКИХ КАЛЕНД И НАКАНУНЕ НАШ ГАЙ ОБЕДАЕТ ВНЕ ДОМА

     На  другой  же были изображены  фазы луны и ход  семи светил  и  равным

образом показывалось, посредством разноцветных шариков, какие дни счастливые

и  какие  несчастные. Достаточно  налюбовавшись этим великолепием, мы хотели

войти  в  триклиний, как вдруг мальчик,  специально  назначенный для  этого,

крикнул нам:

     - Правой ногой!

     Мы, конечно, несколько смутились, опасаясь, как бы кто-нибудь из нас не

нарушил обычая. Наконец, когда все разом мы занесли правую ногу над порогом,

неожиданно бросился  к ногам нашим уже раздетый  для  бичевания  раб  и стал

умолять избавить его от казни: не велика вина, за которую его преследуют: он

забыл в  бане одежду домоуправителя, стоящую не больше десяти сестерциев. Мы

отнесли  правые  ноги  обратно за  порог  и  стали  просить  домоуправителя,

пересчитывавшего в триклинии червонцы, простить раба. Он гордо приосанился и

сказал:

     -  Не потеря меня рассердила, но ротозейство этого негодного холопа. Он

потерял пиршественную одежду, подаренную мне в день моего  рождения одним из

клиентов. Была она,  конечно,  тирийского пурпура, но уже однажды мытая. Все

равно! ради вас прощаю.