Петроний Арбитр «Сатирикон»

XXV.

     При  этих  словах  Психея  со  смехом  подошла  к ней и что-то неслышно

шепнула.

     - Вот,  вот,- ответила Квартилла,- ты прекрасно надумала: почему бы нам

сейчас не лишить девства нашу Паннихис, благо случай выходит?

     Немедленно  привели девочку, довольно  хорошенькую, на вид лет семи, не

более; ту  самую, что  приходила к нам  в  комнату вместе  с Квартиллой. При

всеобщих рукоплесканиях, по требованию  публики, стали справлять  свадьбу. В

полном  изумлении я принялся  уверять,  что,  во-первых, Гитон, стыдливейший

отрок, не подходит для такого безобразия, да и лета девочки не те, чтобы она

могла вынести закон женского подчинения.

     - Да? - сказала Квартилла.- Она, должно быть, Сейчас моложе, чем я была

в  то время,  когда впервые  отдалась  мужчине? Да прогневается на  меня моя

Юнона, если я хоть когда-нибудь помню себя девушкой. В детстве я  путалась с

ровесниками,  потом  пошли  юноши постарше,  и  так  до  сей  поры.  Отсюда,

вероятно, и пошла пословица: "Кто снесет теленка, снесет и быка".

     Боясь, как бы  без меня с братцем не обошлись еще хуже, я присоединился

к свадьбе.

XXVI.

     Уже  Психея  окутала  голову  девочки  венчальной  фатой; уже кинэд нес

впереди факел; пьяные женщины, рукоплеща,  составили  процессию  и  постлали

ложе  покрывалом.  Возбужденная  этой  сладострастной  игрой, сама Квартилла

встала и, схватив Гитона, потащила его в спальню. Без сомнения,  мальчик  не

сопротивлялся,  да  и девчонка вовсе не была испугана словом "свадьба". Пока

они лежали за запертыми дверьми, мы уселись на пороге спальни, впереди  всех

Квартилла,   со   сладострастным   любопытством  следившая  через  бесстыдно

проделанную щелку за ребячьей забавой. Дабы и  я  мог  полюбоваться  тем  же

зрелищем,  она  осторожно  привлекла  меня к себе, обняв за шею, а так как в

этом положении щеки наши  почти  соприкасались,  то  она  время  от  времени

поворачивала ко мне голову и как бы украдкой целовала меня.

     ...и остальную часть ночи спокойно проспали в своих кроватях.

     Настал третий  день,  день долгожданного свободного пира у Трималхиона;

но нам, раненым, измученным, более улыбалось бегство, чем покойное житье...

     Итак, мы мрачно раздумывали, как бы нам отвратить  надвигавшуюся грозу,

как вдруг один из рабов Агамемнона испугал нас окриком:

     -  Как,  - говорил он, - разве вы  не знаете,  у кого сегодня пируют? У

Трималхиона, изящнейшего из смертных;  в триклинии у него стоят  часы, и  (к

ним) приставлен  особый  трубач,  возвещающий, сколько  мгновений  жизни  он

потерял.

     Мы, позабыв  все  невзгоды, тщательно  оделись и велели Гитону,  охотно

согласившемуся выдать себя за нашего раба, следовать за нами в бани.

XXVII.

     Мы  принялись  одетые  разгуливать  по  баням  просто  так,  для своего

удовольствия, и подходить к  кружкам  играющих,  как  вдруг  увидели  лысого

старика  в  красной  тунике,  игравшего  в  мяч  с кудрявыми мальчиками. Нас

привлекли к этому зрелищу не столько мальчики, - хотя и у них  было  на  что

посмотреть,  -  сколько  сам  почтенный  муж,  игравший в сандалиях зелеными

мячами: мяч, коснувшийся земли, в игре более не употреблялся, а  свой  запас

игроки   пополняли  из  корзины,  которую  держал  раб.  Мы  приметили  одно

нововведение. По обеим сторонам круга стояли два евнуха: один из них  держал

серебряный  горшок,  другой  считал  мячи,  но не те, которыми во время игры

перебрасывались из рук в руки, а те, что падали наземь. Пока  мы  удивлялись

этим роскошествам, к нам подбежал Менелай.

     -  Вот тот, в чьем доме сегодня предстоит нам возлежать  за обедом! Это

как бы прелюдия пира.

     Во время речи Менелая Трималхион прищелкнул пальцами. Один  из  евнухов

по сему знаку подал  ему  горшок. Удовлетворив  свою надобность,  Трималхион

потребовал  воды на руки  и свои слегка  обрызганные пальцы  вытер о  волосы

одного из мальчиков.