Петроний Арбитр «Сатирикон»

XXXI.

     Едва  мы,  побежденные  таким  великодушием, вошли в триклиний, раб, за

которого мы просили, подбежал к нам и осыпал нас,  просто  не  знавших  куда

деваться от конфуза, целым градом поцелуев, благодаря за милосердие.

     -  О, - говорил он,  - вы  скоро  узнаете,  кого  облагодетельствовали.

Господское вино - признательность раба...

     Когда  наконец  мы возлегли,  александрийские мальчики  облили нам руки

ледяной водой; за ними последовали другие,  омывшие наши ноги  и старательно

остригшие  ногти. Причем каждый занимался  своим делом не молча, но распевая

громкие  песни. Я пожелал  испробовать,  вся ли  челядь состоит  из  поющих?

Попросил пить: услужливый мальчик исполнил мою просьбу с тем же  завыванием,

и так - все, что бы у кого ни попросили.

     Пантомима с хорами какая-то, а не триклиний почтенного дома!

     Между  тем  подали совсем  невредную  закуску:  все возлегли  на  ложа,

исключая только самого Трималхиона, которому, по новой моде, оставили высшее

место за столом.  Посредине закусочного  стола  находился  ослик  коринфской

бронзы с тюками  на спине, в которых лежали с одной стороны черные, с другой

- белые оливки. Над ослом возвышались два серебряных блюда, по краям которых

были  выгравированы имя Трималхиона  и вес серебра, а  на  припаянных  к ним

перекладинах  лежали  (жареные)  сони, обрызганные маком и  медом. Были  тут

также  и  кипящие колбаски  на  серебряной  жаровне,  а  под  сковородкой  -

сирийские сливы и гранатовые зерна.

XXXII.

     Мы наслаждались этими прелестями, когда появление Трималхиона, которого

внесли на малюсеньких подушечках, под звуки музыки, вызвало с нашей  стороны

несколько   неосторожный   смех.   Его   скобленая  голова  высовывалась  из

ярко-красного плаща, а шею  он  обмотал  шарфом  с  пурпуровой  оторочкой  и

свисающей  там  и  сям  бахромой. На мизинце левой руки красовалось огромное

позолоченное  кольцо;  на  последнем  же  суставе   безымянного,   как   мне

показалось,  настоящее  золотое  с припаянными к нему железными звездочками.

Но, чтобы выставить напоказ и другие драгоценности,  он  обнажил  до  самого

плеча  правую  руку,  украшенную золотым запястьем, прикрепленным сверкающей

бляхой к браслету из слоновой кости.

XXXIII.

     - Друзья,- сказал он,- ковыряя в зубах серебряной зубочисткой,- не было

еще моего желания выходить в триклиний, но, чтобы не задерживать вас дольше,

я пренебрег всеми удовольствиями. Но позвольте мне окончить игру.

     Следовавший  за ним  мальчик  принес  столик  терпентинового  дерева  и

хрустальные кости;  я заметил  нечто весьма  (изящное и) утонченное:  вместо

белых и черных камешков здесь были золотые и  серебряные динарии. Пока он за

игрой  исчерпал все  рыночные прибаутки,  нам, еще во время  закуски, подали

первое  блюдо с корзиной, в которой, расставив крылья, как наседка на яйцах,

сидела  деревянная  курица.  Сейчас  же подбежали  два  раба  и,  под  звуки

неизменной музыки,  принялись шарить в соломе; вытащив оттуда павлиньи яйца,

они  роздали  их пирующим. Тут Трималхион обратил  внимание на это зрелище и

сказал:

     -  Друзья, я велел подложить  под  курицу павлиньи  яйца.  И,  ей-богу,

боюсь, что в них уже цыплята вывелись. Попробуемте-ка, съедобны ли они.

     Мы взяли по ложке, весившей не менее селибра  каждая, и  вытащили яйца,

сработанные из  крутого теста. Я едва не бросил  своего яйца, заметив в  нем

нечто  вроде цыпленка. Но затем я услыхал,  как  какой-то старый сотрапезник

крикнул:

     - Э, да тут что-то вкусное!

     И  я вытащил  из  скорлупы жирного  винноягодника, приготовленного  под

соусом из перца и яичного желтка.

XXXIV.

     Трималхион, кончив игру, потребовал себе всего, что перед тем ели мы, и

громким голосом дал разрешение всем, кто хочет, требовать еще медового вина.

В  это  время  по данному знаку грянула музыка, и поющий хор убрал подносы с

закусками. В суматохе (со стола) упало большое (серебряное) блюдо;  один  из

отроков  его  поднял,  но  заметивший  это  Трималхион  велел  надавать рабу

затрещин, а блюдо бросить  обратно  на  пол.  Явившийся  раб  стал  выметать

серебро вместе с прочим сором за дверь. Затем пришли два молодых эфиопа, оба

с маленькими бурдюками вроде тех, из которых рассыпают песок в  амфитеатрах,

и  омыли  нам  руки  вином.  Воды  никому  не  подали. Восхваляемый за такую

утонченность, хозяин сказал:

     - Марс любит равенство. Потому я велел поставить каждому особый столик.

     - Таким образом, нам не будет так жарко от множества вонючих рабов.

     В это  время принесли  старательно  засмоленные  стеклянные амфоры,  на

горлышках коих имелись ярлыки с надписью:

     ОПИМИАНСКИЙ ФАЛЕРН. СТОЛЕТНИЙ

     Когда надпись была прочтена, Трималхион всплеснул руками и воскликнул:

     -  Увы! Увы нам! Так, значит, вино  живет дольше,  чем  людишки. Посему

давайте пить, ибо в вине жизнь.  Я вас угощаю настоящим Опимианским; вчера я

не такое хорошее выставил, а обедали люди много почище.

     Мы пили и удивлялись столь изысканной роскоши. В это время раб притащил

серебряный  скелет,  так  устроенный,  что  его сгибы  и  позвонки  свободно

двигались  во все  стороны.  Когда  его несколько раз  бросили на стол и он,

благодаря  подвижному сцеплению,  принимал  разнообразные  позы,  Трималхион

воскликнул:

     - Горе нам, беднякам! О, сколь человечишко жалок!

     Станем мы все таковы, едва только Орк нас похитит,

     Будем же жить хорошо, други, покуда живем.