Петроний Арбитр «Сатирикон»

XVIII.

     После этой мольбы она снова залилась слезами и, горько рыдая, прижалась

лицом и грудью к моей кровати.

     Я,  движимый одновременно жалостью и страхом, попросил ее ободриться  и

не сомневаться в исполнении обоих ее желаний: о таинстве никто не разгласит,

и  мы  готовы,  если  божество  укажет  ей еще  какое-либо  средство  против

лихорадки,  прийти на помощь небесному промыслу, хотя бы  с  опасностью  для

жизни. После  такого обещания  женщина  сразу повеселела и, улыбаясь  сквозь

слезы,   стала  целовать  меня  частыми  поцелуями  и  рукою,  как  гребнем,

зачесывать мне волосы, спадавшие на уши.

     - Итак,  мир! - сказала она.- Я отказываюсь  от иска. Но если  бы вы не

захотели дать мне требуемое лекарство, то  назавтра уже была бы готова целая

толпа мстителей за мою обиду и поруганное достоинство.

     Стыдно отвергнутой быть; но быть самовластной - прекрасно.

     Больше всего я люблю путь свой сама избирать.

     Благоразумный мудрец презреньем казнит за обиду.

     Тот, кто врага не добьет,- тот победитель вдвойне.

     Затем,  захлопав  в ладоши, она вдруг принялась  так хохотать,  что нам

страшно стало. Смеялась и девчонка, ее  сопровождавшая, смеялась и служанка,

прежде вошедшая.

XIX.

     Все  они  заливались  чисто  скоморошеским  гоготом:  мы же, не понимая

причины столь быстрой перемены настроения (выпуча  глаза),  смотрели  то  на

женщин, то друг на друга...

     -  Я  запретила  кого  бы то ни было из  смертных пускать сегодня в эту

гостиницу  затем,  чтобы без долгих  проволочек получить  от  вас  лекарство

против лихорадки.

     При этих  словах Квартиллы Аскилт несколько опешил; я сделался холоднее

галльского  снега  и  не мог проронить ни слова.  Только  малочисленность ее

свиты немного  меня  успокаивала. Если бы они захотели на нас покуситься, то

против нас, каких ни на  есть мужчин, были  бы все-таки три  слабые бабенки.

Мы, несомненно, были боеспособнее, и я уже составил мысленно, на случай если

бы  пришлось драться,  следующее  распределение  поединков:  я  справлюсь  с

Квартиллой, Аскилт - с рабыней, Гитон же - с девочкой...

     Тут из нас, онемевших от ужаса, окончательно испарилось всякое мужество

и предстала взору неминучая гибель.

XX.

     -  Умоляю  тебя,  госпожа,-  сказал  я,- если ты задумала что недоброе,

кончай скорее: не так уж велик наш проступок, чтобы  за  него  погибать  под

пытками.

     Служанка, которую звали Психеей, между  тем постлала на  полу ковер [и]

стала  возбуждать  мой член,  семью смертями  умерший. Закрыл Аскилт  плащом

голову, узнав по опыту, что опасно подсматривать чужие секреты.

     Рабыня  вытащила из-за  пазухи  две  тесьмы, коими связала  нам руки  и

ноги...

     -  Как  же  так?  Значит,  я  недостоин   сатириона?-  спросил  Аскилт,

воспользовавшись минутой, когда болтовня несколько стихла.

     Мой смех выдал каверзу служанки.

     - Ну  и юноша,- вскричала  она,  всплеснув руками,-  один выдул столько

сатириона!

     - Вот как? - спросила Квартилла.- Энколпий выпил весь запас сатириона?

     ...Рассмеялась  приятным  смехом.., и даже  Гитон не мог  удержаться от

хохота,  в особенности  когда девочка бросилась ему на шею  и,  не  встречая

сопротивления, осыпала его бесчисленными поцелуями.