Петроний Арбитр «Сатирикон»

XV.

     -  Как видно, каждому дорого свое: поэтому пусть берут свой плащ, а нам

отдадут нашу тунику.

     Предложение  понравилось  и   крестьянину,   и   женщине,  но  какие-то

крючкотворы, а вернее сказать - жулики, захотевшие поживиться плащом, громко

потребовали,  чтобы  до завтра,  когда  судья разберет  дело, обе вещи  были

переданы им  на хранение. Дело, по их мнению, было далеко не так просто, как

казалось, а гораздо  сложнее,  ибо на обеих сторонах  тяготело подозрение  в

воровстве.

     Толпа одобрила  посредников, и один из  торгашей,  лысый и  прыщеватый,

который при случае  вел тяжбы, заграбастал плащ,  уверяя, что вернет его  на

следующий  день. Впрочем, затея этих мошенников была ясна: просто они хотели

присвоить попавший им  в  руки плащ,  думая,  что  тяжущиеся  стороны, боясь

обвинения в воровстве, на суд не явятся. Точно того  же  хотели и  мы. Таким

образом, случай  был выгоден  для обеих сторон.  Мы потребовали, чтобы мужик

предъявил  нашу  тунику,  и  он  в  возмущении швырнул  ее  в  лицо Аскилту.

Избавившись  таким образом от  иска,  он  велел нам сдать  посреднику  плащ,

который  теперь  уже  являлся  единственным предметом спора. Будучи в полной

уверенности, что наше сокровище снова у нас в руках, мы поспешно вернулись в

гостиницу  и, заперев двери, вдоволь нахохотались над догадливостью торгашей

и кляузников, которые от большого ума отдали нам столько денег.

XVI.

     Едва принялись мы за изготовленный стараниями Гитона ужин, как раздался

в достаточной мере решительный стук в дверь.

     - Кто там?-спросили мы, побледнев от (испуга).

     - Открой,- был ответ,- и узнаешь.

     Пока  мы  переговаривались,  соскользнувший засов сам по  себе упал,  и

настежь распахнувшиеся двери пропустили гостью.

     Это была женщина под  покрывалом, без сомнения, та самая, что несколько

времени тому назад стояла рядом с мужиком (на рынке).

     - Смеяться,  что  ли,  вы  надо мною  вздумали?-сказала  она.-Я  рабыня

Квартиллы, чье таинство вы осквернили  у входа в  пещеру. Она  сама пришла в

гостиницу и просит разрешения побеседовать с вами; вы не смущайтесь: она  не

осуждает,  не винит вас за эту неосторожность,  она только удивляется, какой

бог занес в наши края столь изысканных юношей.

XVII.

     Пока  мы  молчали,  не  зная,  на  что  решиться,  в комнату вошла сама

(госпожа) в сопровождении девочки и,  рассевшись  на  моем  ложе,  принялась

плакать. Мы не могли вымолвить ни слова и, остолбенев, глядели на эти слезы,

вызванные, должно быть, очень сильным горем. Когда же  сей  страшный  ливень

наконец  перестал  свирепствовать, она обратилась к нам, сорвав с горделивой

головы покрывало  и  так  сжав  руки,  что  суставы  хрустнули:  -Откуда  вы

набрались  такой  дерзости?  Где научились ломать комедию и даже жульничать?

Ей-богу, мне жаль вас, но еще никто безнаказанно не видел того, чего  видеть

не  следует. Наша округа полным-полна богов-покровителей, так что бога здесь

легче встретить, чем человека.  Но  не  подумайте,  что  я  для  мести  сюда

явилась:  я  движима  более  состраданием  к  вашей  юности,  нежели обидой.

Думается мне, лишь по легкомыслию совершили вы сей неискупаемый проступок. Я

промучилась  всю  сегодняшнюю  ночь,  ибо  меня  охватил  опасный озноб, и я

испугалась - не приступ ли это третичной лихорадки. Я  искала  исцеления  во

сне,  и  было  мне  знамение  -  обратиться к вам и сломить недуг средством,

которое вы мне укажете. Но не только об исцелении хлопочу  я:  большее  горе

запало  мне  в  сердце  и  непременно  сведет  меня в могилу - как бы вы, по

юношескому легкомыслию, не разболтали о виденном вами в святилище  Приапа  и

не  открыли  черни  божественных  тайн.  Посему  простираю  к  коленам вашим

молитвенно обращенные длани, прошу и умоляю: не смейтесь, не издевайтесь над

ночными богослужениями, не открывайте встречному-поперечному вековых тайн, о

которых даже не все посвященные знают.