100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Красота ее тела звала и влекла к наслаждению. Уже то и дело смыкалисьнаши уста и раздавались звонкие поцелуи; уже переплелись наши руки,изобретая всевозможные ласки; уж слились в объятии наши тела, и началипонемногу соединяться и души... Потрясенная явным оскорблением, матрона решила отомстить и, кликнувспальников, приказала им бичевать меня. Потом, не довольствуясь столь тяжкимнаказанием, она созвала прях и всякую сволочь из домашней прислуги и велелаим еще и оплевать меня. Я только заслонял руками глаза без единого словамольбы, ибо сознавал, что терплю по заслугам. Наконец, оплеванного иизбитого, меня вытолкали за двери. Вышвырнули и Проселену; Хрисиду высекли.Весь дом опечалился; все начали перешептываться, спрашивать потихоньку другдруга, кто бы это мог нарушить веселое настроение их госпожи... Ободренный такой наградой за мои злоключения, я всеми способамипостарался скрыть на себе следы побоев, чтобы не развеселить Эвмолпа и неогорчить Гитона. Чтобы не позориться, я ничего не мог придумать, кроме какприкинуться больным; так я и сделал и, улегшись в кровать, всю силу своегонегодования обратил против единственной причины всех моих несчастий: Я трижды потряс грозную сталь, свой нож двуострый. Но... трижды ослаб, гибкий, как прут, мой стебель вялый: Нож страшен мне был, в робкой руке служил он плохо. Так мне не пришлось осуществить желанной казни. Трус сей, трепеща, стал холодней зимы суровой, Сам сморщился весь и убежал чуть ли не в чрево, Ну, просто никак не поднимал главы опальной: Так был посрамлен выжигой я, удравшим в страхе, Ввел ругань я в бой, бьющую в цель больней оружья. Приподнявшись на локоть, я в таких, приблизительно, выражениях сталпоносить упрямца: - Ну, что скажешь, позорище перед людьми и богами? Грешно дажепричислить тебя к вещам мало-мальски почтенным! Неужели я заслужил, чтобы тыменя, вознесенного на небо, низринул в преисподнюю? Неужели я заслужил,чтобы ты, отняв у меня цветущие весеннею свежестью годы, навязал мнебессилие глубокой старости? Лучше уж прямо выдай мне удостоверение о смерти. Пока я, таким образом, изливал свое негодование, Он на меня не глядел и уставился в землю, потупясь, И оставался, пока говорил я, совсем недвижимым. Стеблю склоненного мака иль иве плакучей подобен. Покончив со столь недостойной бранью, я тут же стал горячо раскаиватьсяв своих словах и втайне покраснел от того, что, забыв всякий стыд, вступил вразговор с частью тела, о которой люди построже обыкновенно даже и мысли недопускают. Долго я тер себе лоб, пока наконец не воскликнул: - Да что тут такого, если я во вполне естественных упреках излил своегоре? Что в том, если мы иной раз браним какую-нибудь часть человеческоготела, желудок, например, или горло, или даже голову, когда она слишком частоболит? Разве сам Улисс не спорит со своим сердцем? А трагики - так те дажеглаза свои ругают, точно глаза могут что-нибудь услышать. Подагрики клянутсвои ноги, хирагрики - руки, а близорукие - глаза, а кто часто ушибает себепальцы на ноге, тот винит за всю эту боль собственные ноги. Что вы, наморщивши лбы, на меня глядите, Катоны? Но по душе вам пришлась книга моей простоты? В чистых наших речах веселая прелесть смеется. Нравы народа поет мой беспорочный язык. Кто же не знает любви и не знает восторгов Венеры? Кто воспретит согревать в теплой постели тела? Правды отец, Эпикур, и сам повелел нам, премудрый, Вечно любить, говоря: цель этой жизни - любовь... Нет ничего нелепее глупых человеческих предрассудков и пошлеелицемерной строгости...
Окончив эту декламацию, я позвал Гитона и говорю ему: - Расскажи мне, братец, но только по чистой совести, как вел себяАскилт в ту ночь, когда он тебя у меня выкрал: правда, что он не спал до техпор, пока наконец тебя не обесчестил? Или же он в самом деле довольствовалсятем, что провел всю ночь одиноко и целомудренно? Мальчик приложил руки к глазам и торжественно поклялся, что со стороныАскилта ему не было причинено никакого насилия... С такою молитвой опустился на одно колено в преддверии храма: Спутник Вакха и нимф! О ты, что веленьем Дионы Стал божеством над лесами, кому достославный подвластен Лесбос и Фасос зеленый, кого в семиречном Лидийском Чтят краю, где твой храм в твоих воздвигнут Гипепах, Славного Вакха пестун, услада дриад, помоги мне! Робкой молитве внемли! Ничьей не запятнанный кровью, Я прибегаю к тебе. Святынь не сквернил я враждебной И нечестивой рукой, но, нищий, под гнетом тяжелой Бедности, я согрешил, и то ведь не всем своим телом. Тот, кто грешит от нужды, не так уж виновен. Молю я: Душу мою облегчи, прости мне грех невеликий. Если ж когда-нибудь вновь мне час улыбнется счастливый, Я без почета тебя не оставлю: падет на алтарь твой Стад патриарх, рогоносный козел, и падет на алтарь твой Жертва святыне твоей, сосунок опечаленной свинки. В чашах запенится сок молодой. Троекратно ликуя, Вкруг алтаря обойдет хоровод хмельной молодежи. В то время как я произносил эту молитву, в заботе о моем покойнике, вхрам вдруг вошла старуха с растрепанными волосами, одетая в безобразноечерное платье. Вцепившись в меня рукою, она вывела меня из преддверияхрама...
