Петроний Арбитр «Сатирикон»

CXXVIII.

     -  Что  же  это?  - сказала она. - Разве поцелуи мои так противны?  Или

мужество твое ослабло от поста? Или, может быть,  от  неряшливости  подмышки

мои пахнут потом? А если ничего этого нет, то уж не боишься ли ты Гитона?

     Краска стыда залила мне лицо, и даже остатка  сил я лишился; все тело у

меня размякло, и я пробормотал:

     - Царица моя, будь добра, не добивай несчастного: я опоен отравою...

     - Хрисида, скажи мне,  но только правду: неужели я  так уж противна? Не

причесана, что ли? Или,  быть может, какой-нибудь природный изъян портит мою

красоту? Только не обманывай госпожу свою.  Право,  не знаю,  чем мы с тобой

провинились.

     Потом, вырвав из рук молчавшей служанки зеркало, она испытала перед ним

все ужимки, которые обычны у любящих во время  нежных забав, затем отряхнула

платье, измявшееся на земле, и поспешно вошла в храм Венеры.

     Я же,  точно осужденный, точно перепуганный каким-то  ужасным видением,

принялся спрашивать себя в  душе, не были  ли услады,  которых  я только что

лишился, просто плодом моего воображения.

     Ночь, навевая нам сон, нередко морочит виденьем

     Взор обманутый наш: разрытая почва являет

     Золото нам, и рука стремится к покраже бесчестной,

     Клад золотой унося. Лицо обливается потом;

     Ужасом дух наш объят: а вдруг ненароком залезет

     Кто-нибудь, сведав про клад, в нагруженную пазуху вора? -

     Но, едва убегут от обманутых чувств сновиденья,

     Явь воцаряется вновь, а дух по утерянном плачет

     И погружается весь в пережитые ночью виденья...

     [Гитон - Энколпию]

     -  В таком случае  - премного благодарен: ты,  значит,  любишь меня  на

манер Сократа. Даже Алкивиад  никогда не вставал таким незапятнанным  с ложа

своего наставника...

     [Энколпий - Гитону]

CXXIX.

     -  Поверь  мне,  братец:  я  сам  не считаю, не чувствую себя мужчиной.

Похоронена часть моего тела, некогда уподоблявшая меня Ахиллу...

     Боясь, как бы  кто-нибудь, застав его наедине  со мною, не распустил по

городу сплетен, мальчик мой от меня  убежал и  скрылся  во внутренней  части

дома...

     Ко мне в комнату вошла Хрисида и вручила  мне от госпожи своей таблички

с таким письмом:

     "Киркея Полиэну - привет.

     Будь я распутницей, я, конечно, принялась бы жаловаться на то, что была

обманута; я же, наоборот, даже благодарна  твоей слабости, потому что  из-за

нее я  дольше  нежилась под сенью наслаждения. Но скажи мне, пожалуйста, как

твои дела и на собственных ли ты ногах добрался до дому: ведь врачи говорят,

что расслабленные и ходить не могут. Говорю тебе,  юноша, бойся паралича. Ни

разу не встречала я столь опасно больного. Ей-богу, ты уже полумертв! И если

такая  же  вялость  охватила  и колени  твои, и руки  -  пора, значит,  тебе

посылать за трубачами. Но все равно: хотя ты и нанес мне тяжкое оскорбление,

я  не  откажу страдальцу  в  лекарстве. Так вот,  если хочешь  вернуть  себе

здоровье,  проси его у Гитона:  три ночи один, и сила вернется к тебе. А что

до меня, то мне нечего опасаться: у любого я буду иметь больший успех, чем у

тебя. Ни зеркало, ни молва меня не обманывают. Будь здоров, если можешь".

     Убедившись, что я прочел все эти издевательства, Хрисида сказала мне:

     -  Это  может случиться со всяким, особенно в нашем городе, где женщины

способны и  луну с  неба свести... Ведь и от этого  можно вылечиться. Ответь

только поласковей  моей госпоже и искренностью чувства постарайся вернуть ее

расположение. Ведь, по правде сказать,  с  той поры, как ты оскорбил ее, она

вне себя.

     Я,  разумеется,  охотно последовал совету служанки и тотчас же начертал

на табличках такие слова: