Петроний Арбитр «Сатирикон»

CXXVI.

     [Хрисида, служанка Киркеи, Полиэну] -...ты уверен в своей неотразимости

и поэтому, загордившись, торгуешь объятиями, а  не  даришь  их.   Зачем  эти

тщательно расчесанные волосы? Зачем лицо покрыто румянами? К чему эта нежная

игра глазами, эта искусственная походка и шаги, ровно размеренные? Разве  не

для  того,  чтобы  выставлять  красоту свою на продажу?  Взгляни на меня: по

птицам я не гадаю, по звездам не читаю; но умею узнавать нрав по обличью,  и

лишь  только  увидала тебя на прогулке, так сразу поняла, каков ты. Так вот,

если ты продаешь то, что нам требуется, так - ваш товар, наш купец; если  же

-  что  более  достойно  человека - ты делишься бескорыстно, то сделай и нам

одолжение. А что касается  твоих  слов,  будто  ты  раб  и  человек  низкого

происхождения,  - так этим ты только разжигаешь желание жаждущей.  Некоторым

женщинам то и подавай что погрязнее: сладострастие в них просыпается  только

при  виде  раба  или  вестового  с подобранными полами. Других распаляет вид

гладиатора, или покрытого  пылью  погонщика  мулов,  или,  наконец,  актера,

выставляющего  себя  на  сцене  напоказ. Вот из такого же сорта женщин и моя

госпожа: ближе чем на четырнадцать рядов к орхестре  не  подходит  и  только

среди  самых  подонков  черни  отыскивает  себе то, что ей по сердцу. Тут я,

захваченный этой ласковой речью, говорю ей:

     - Да скажи, пожалуйста, уж не ты ли та самая, что в меня влюбилась?

     Служанка рассмеялась над этой неудачной догадкой и ответила:

     -  Прошу  не мнить  о себе так высоко:  до  сих пор  я никогда  еще  не

отдавалась рабу;  надеюсь, боги и впредь не  допустят, чтобы я  прибивала на

крест свои  ласки. Я предоставляю  матронам целовать  рубцы от плетей;  я же

хоть и рабыня, а никогда не сижу дальше всаднических мест.

     Я  не мог не подивиться такому несоответствию страстей и отнес  к числу

чудес то,  что  служанка метит  высоко,  словно  матрона, а  у  матроны вкус

низкий, как у служанки.

     Мы довольно долго  вели этот  шутливый  разговор;  наконец  я  попросил

рабыню   привести  свою  госпожу  в  платановую  рощу.  Девице  этот   совет

понравился,  и,  подобрав  повыше  тунику, она  свернула  в лавровую рощицу,

примыкавшую к аллее. Немного спустя она вновь показалась,  ведя  с собой  из

этого  укромного уголка свою  госпожу.  И вот подводит она  ко мне  женщину,

краше всех картин и статуй. Нет слов описать эту красоту: что бы я ни сказал

- все будет мало.  Кудри, от природы вьющиеся, распущены  по плечам, лоб  не

высокий,  хотя  волосы  и  зачесаны  назад;  брови -  до  самых скул,  и над

переносицей почти срослись; глаза - ярче звезд в безлунную ночь, крылья носа

чуточку   изогнуты,  а  ротик  подобен  устам  Дианы,  какими   придумал  их

Пракситель. А  уж  подбородок, а  шея,  а руки, а  ноги,  изящно  охваченные

золотой перевязью сандалий! Белизной они затмевали  паросский  мрамор. Тут я

впервые презрел свою прежнюю любовь, Дориду...

     Как это вышло, что ты сложил оружье, Юпитер,

     Сделался сказкой немой, смолк средь небесных богов?

     Вот бы когда тебе лоб украсить витыми рогами,

     Дряхлую скрыть седину под лебединым пером.

     Подлинно здесь пред тобою Даная, коснись ее тела -

     И огнедышащий жар члены пронижет твои...

CXXVII.

     Восхищенная  этими стихами, она так обворожительно рассмеялась, что мне

показалось, будто полная луна выглянула из-за тучи. Затем она, оттеняя слова

свои жестами пальчиков, сказала мне:

     - Если ты, юноша, не  отвергнешь с презрением  женщины изящной и лишь в

этом году узнавшей, что  такое мужчина,  -  то возьми меня  себе в сестры. Я

знаю, что у тебя уже есть братец, - я не постыдилась навести о тебе справки,

-  но  что же мешает  тебе завести  и сестру?  Я  предлагаю  себя на тех  же

началах; ты  же только соблаговоли, когда тебе будет угодно, узнать сладость

моих поцелуев.

     - Напротив, - отвечаю я, - я умоляю тебя во имя твоей красоты, чтобы ты

не  погнушалась  принять чужеземца  в  число  своих  поклонников. И если  ты

позволишь мне  обожать тебя, то найдешь во мне набожного богомольца. А чтобы

ты знала, что не с пустыми руками вступаю я в храм Любви, - я приношу тебе в

жертву своего брата!

     - Как? Ты ради меня отказываешься от того, без которого не можешь жить?

Того, чьи поцелуи держат тебя в рабстве? Кого ты любишь так, как я хотела бы

быть любимой тобою?

     Когда она это говорила,  такая сладость  была в ее голосе, такие дивные

звуки наполняли воздух, что казалось, будто  ветерки  доносят согласный  хор

сирен. Небо надо мной в  это время сияло почему-то ярче, чем прежде, и стоял

я,  охваченный удивлением, пока наконец не захотелось мне  спросить об имени

богини, на что она тут же ответила:

     -  Значит,  служанка  моя не  сказала тебе, что  меня зовут Киркеей? Я,

конечно,  не  дочь  Солнца, и  мать  моя никогда  не могла по своей  прихоти

задержать бег заходящего  светила. Однако, если  судьба нас соединит, то и у

меня будет, за что  благодарить  небеса.  Да,  сокровенные помыслы какого-то

бога руководят нами. Не без  причины любит Киркея Полиэна: где ни столкнутся

эти  два имени, яркий  пламень загорается между ними.  Так возьми  же,  если

хочешь,  меня  в объятья. Здесь  тебе незачем бояться  соглядатая: брат твой

далеко отсюда.

     Сказав это, Киркея обвила меня  нежными, как пух,  руками и увлекла  за

собой на землю, одетую цветами и травами.

     Те же цветы расцвели, что древле взрастила на Иде

     Матерь-земля в тот день, когда дозволенной страстью

     Зевс упивался и грудь преисполнил огнем вожделенья:

     Выросли розы вкруг нас, фиалки и кипер нежнейший,

     Белые лилии нам улыбались с лужайки зеленой.

     Так заманила земля Венеру на мягкие травы,

     И ослепительный день потворствовал тайнам любовным.

     Растянувшись рядом на траве,  мы играючи обменивались тысячей поцелуев,

стараясь, чтобы наслаждение наше обрело силу...