Петроний Арбитр «Сатирикон»

CIII.

     -  Ни боги, ни люди не должны допустить, - воскликнул Эвмолп,- чтобы вы

кончили жизнь свою так нестыдно. Нет. Лучше  уж  сделайте  так,  как  я  вам

прикажу.  Слуга  мой,  как  вам  известно  после  происшествия  с бритвой, -

цирюльник. Так вот, пусть он  немедленно  же  обреет  вам  обоим  не  только

головы,  но  и  брови. Я же затем сделаю на лбу у каждого из вас по искусной

надписи, чтобы вас принимали за клейменых.  Эти  буквы  прикроют  ваши  лица

пятном позорного наказания и отвлекут от вас подозрения ищущих.

     Не откладывая  дела,  мы,  крадучись, отошли к  одному  из  корабельных

бортов  и отдали головы вместе с бровями  во власть цирюльника. Затем Эвмолп

громадными буквами украсил нам обоим лбы и щедрой рукой вывел через все лицо

общеизвестный  знак  беглых  рабов.  Как   на  грех,  один  из   пассажиров,

перегнувшись через  корабельный борт, облегчал страдающий от морской болезни

желудок. Проклявши наше бритье, как  скверное предзнаменование,  потому  что

оно слишком  напоминало обычную  последнюю  жертву  при  кораблекрушении, он

снова  повалился на койку. Не  обратив внимания  на  проклятия блюющего,  мы

снова приняли  печальный  вид  и, соблюдая полную тишину, провели  остальные

часы этой ночи в тревожном полусне...

CIV.

     [Лих]  -  ...Сегодня  ночью явился мне во сне Приап и сказал: "Да будет

тебе известно, что я привел на твой корабль Энколпия, которого ты ищешь".

     Трифена вздрогнула и проговорила:

     -  Подумать только! Мы  с тобой  точно  одним сном  спали. Ведь  и  мне

приснилось, будто явилась ко мне статуя Нептуна, которую я видела в Байях, в

галерее, и сказала: "Гитона ты найдешь на корабле у Лиха".

     - А  знаешь, - заметил на это Эвмолп,- божественный Эпикур осуждает эту

чепуху в остроумнейших речах!

     Сны, что, подобно теням, порхая, играют умами,

     Не посылаются нам божеством ни из храма, ни с неба,

     Всякий их сам для себя порождает, покуда на ложе

     Члены объемлет покой и ум без помехи резвится,

     Ночью дневные дела продолжая. Так, воин, берущий

     Город на щит и огнем пепелящий несчастные стогна,

     Видит оружье, и ратей разгром, и царей погребенье,

     И наводненное кровью пролитою ратное поле.

     Тот, кто хлопочет в судах, законом и форумом бредит

     И созерцает во сне, содрогаясь, судебное кресло.

     Золото прячет скупой и вырытым клад свой находит.

     С гончими мчится ловец по лесам, и корабль свой спасает

     В бурю моряк или сам, утопая, хватает обломки.

     Пишет блудница дружку. Матрона любовь покупает.

     Даже собака, во сне, преследует с лаем зайчонка.

     Так же во мраке ночей продолжаются муки страдальцев.

     Несмотря  на это, Лих, по случаю  сна  Трифены,  совершил очистительный

обряд и сказал:

     - Никто не помешает нам произвести на корабле обыск, чтобы не казалось,

будто мы пренебрегаем указаниями божественного промысла.

     Вдруг Гес,  тот самый пассажир,  что  заметил  ночью  нашу  злосчастную

проделку, воскликнул:

     - Кто же, это, однако, брился сегодня ночью при лунном свете,  подавая,

право слово, самый скверный пример? Я не раз слышал, что никому из смертных,

если море спокойно, нельзя, находясь на корабле, стричь ни волос, ни ногтей.

CV.

     Встревоженный этими словами, Лих вспыхнул от гнева и крикнул:

     - Неужели  кто-нибудь  решился снять  свои  волосы на корабле,  да  еще

глубокой  ночью? Немедленно доставить мне сюда виновных! Я  хочу знать, чьей

кровью придется очистить оскверненное судно.

     - Это было сделано по моему приказу, - сказал Эвмолп.- Право,  хоть это

и  зловещая примета, я не хотел  подвергать опасности корабль, на  котором и

сам плыву. Но ведь  у этих преступников были очень длинные спутанные волосы,

а  мне не хотелось, чтобы твой  корабль походил на тюрьму, -поэтому и  велел

осужденным снять  с себя всю эту мерзость. Вместе с тем я имел в виду, чтобы

каждому бросались в  глаза все их клейма, которые до  сих пор под прикрытием

косм  были  недостаточно  заметны.  Они, между прочим, виноваты  в  том, что

растратили мои деньги у общей  подружки, откуда я извлек  их прошлой  ночью,

залитых вином и благовониями. В общем, от них и теперь  еще пахнет остатками

моего состояния...

     Но  чтобы  умилостивить Тутелу корабля, Лих все-таки приказал  отсыпать

каждому из нас  по сорока ударов, что и было сделано немедленно же. К нам  с

веревками в руках приступили свирепые матросы с намерением  ублажить  Тутелу

нашей презренной кровью. Что  до  меня, то первые три  удара  я переварил  с

мужеством истинного спартанца.  А Гитон,  наоборот,  после первого  же удара

издал такой пронзительный крик, что до уха  Трифены сразу же донесся  хорошо

знакомый  голос. Этот привычный  звук всполошил не только ее, но  и всех  ее

служанок,  которые  немедленно   устремились  к   наказуемому.   Уже   Гитон

удивительной красотою своею обезоружил  жестоких  матросов  и начал без слов

умолять их о пощаде, когда служанки в один голос воскликнули:

     - Да это  Гитон! Гитон!.. Удержите ваши безжалостные руки!.. Это Гитон!

Госпожа! На помощь!

     Трифена  и  слушать не  стала:  она и  без  того убеждена была в этом и

стрелой  полетела к мальчику. Лих, великолепно меня  знавший, тоже прибежал,

будто и он услышал знакомый голос.  Он не стал рассматривать ни моих рук, ни

лица, но тотчас же направил свои взоры на другое  место и, приветливо  пожав

его, сказал:

     - Здравствуй, Энколпий.

     Еще  некоторые  удивляются,  что кормилица  Улисса через  двадцать  лет

отыскала рубец,  указывающий на его  происхождение, в  то  время  как  этому

мудрецу, несмотря на все перемены в чертах моего лица, достаточно было этого

единственного указания, чтобы так блестяще определить своего  беглого слугу.

Тут Трифена, поддавшись  обману, залилась горькими слезами; обратив внимание

на буквы, она подумала,  что лбы наши на самом деле  заклеймены. Затем тихим

голосом   принялась  выспрашивать,   в   какую   тюрьму   посадили   нас  за

бродяжничество и чьи жестокие руки решились  на такое мучительство; впрочем,

проявив за  все ее добро одну только черную неблагодарность и убежав, мы все

же заслужили наказание.