100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Ободренный этими рассказами, я стал расспрашивать старика, как человекадовольно сведущего, о времени написания некоторых картин, о темных для менясюжетах, о причинах нынешнего упадка, сведшего на нет искусство, - особенноживопись, исчезнувшую бесследно. - Алчность к деньгам все изменила, - сказал он. - В прежние времена,когда царствовала нагая добродетель, цвели благородные искусства, и людисоревновались друг с другом, чтобы ничто полезное не осталось скрытым отбудущих поколений. Демокрит, этот второй Геркулес, выжимал соки разных трави всю жизнь свою провозился с камнями да растениями, силясь открыть ихживительную силу. Эвдокс состарился на горной вершине, следя за движениемсветил; Хрисипп трижды очищал чемерицей душу, дабы подвигнуть ее к новымисканиям. Лисипп умер от голода, не будучи в состоянии оторваться от работынад отделкой одной статуи. А Мирон, скульптор столь великий, что, кажется,он мог в меди запечатлеть души людей и животных, не оставил наследников. Мыже, погрязшие в вине и разврате, не можем даже завещанного предкамиискусства изучить; нападая на старину, мы учимся и учим только пороку. Гдедиалектика? Где астрономия? Где вернейшая дорога к мудрости? Кто, спрашиваюя, ныне идет в храм и молится о постижении высот красноречия и глубинфилософии? Теперь даже о здоровье не молятся; зато, только ступив на порогКапитолия, один обещает жертву, если похоронит богатого родственника, другой- если выкопает клад, третий - если ему удастся при жизни сколотить тридцатьмиллионов. Даже учитель добродетели и справедливости, Сенат, обыкновеннообещает Юпитеру Капитолийскому тысячу фунтов золота; и чтобы никто негнушался корыстолюбием, он даже самого Юпитера умилостивляет деньгами. Неудивляйся упадку живописи: людям ныне груды золота приятнее творенийкакого-нибудь сумасшедшего грека - Апеллеса или Фидия.
Но я вижу, ты уставился на картину, где изображено падение Трои -поэтому попробую стихами рассказать тебе, в чем дело. (ВЗЯТИЕ ТРОИ) Уже фригийцы жатву видят десятую В осаде, в жутком страхе; и колеблется Доверье эллинов к Калханту вещему. Но вот влекут по слову бога Делийского Деревья с Иды. Вот под секирой падают Стволы, из коих строят коня зловещего. Разверзлись недра, вскрыт потайной ковчег коня, Чтоб в нем укрыть отряд мужей, разгневанных Десятилетней бойней. Скрылись мрачные В свой дар данайцы и затаили месть. О родина! мнилось, прогнан тысячный флот врагов, Земля от войн свободна. Все нам твердит о том: И надпись на коне, и лукавый лжец Синон, И собственный наш разум мчит нас к гибели. Уже бежит из ворот толпа свободная, Спешит к молитве; слезы по щекам текут. Да, слезы рождают радость пугливых душ. Их прежде страх выжимал... Но вот, растрепав власы, Нептуна жрец, Лаокоон, возвысил глас, Крича над всей толпой, и быстро взметнул копье. Он метит в чрево, но ослабил руку рок, И дрот отпрянул... Так оправдан был обман. Вотще вторично он поднимает бессильно длань И в бок разит секирой двухконечною. Загудели в чреве юноши сокрытые, Колосс деревянный дышит страхом недругов... Везут в коне плененных, что пленят Пергам И бой закончат новым хитроумием. Вот снова чудо! Где Тенедос из волн морских Хребет подъемлет, там, кичась, кипят валы И, раздробившись, вновь назад бросаются, - Так часто плеск гребцов далеко разносится, Когда в тиши ночной в волнах корабли плывут И громко стонет гладь под ударами дерева. Оглянулись мы: и вот два змея кольчатых Плывут к скалам, раздувши груди грозные, Как два струга, боками роют пену волн И бьют хвостами. В море гривы косматые Огнем, как жар, горят, и молниеносный свет Зажег валы, от шипа змей дрожащие... Онемели все... Но вот в священных инфулах, В фригийском платье оба близнеца стоят, Лаокоона дети. Змеи блестящие Обвили их тела, и каждый ручками Уперся в пасть змеи, не за себя борясь, А в помощь брату. Во взаимной жалости И в страхе друг за друга смерть застала их. Спешит скорей отец спасать сыновей своих. Спаситель слабый! Ринулись чудовища И, сытые смертью, старца наземь бросили. И вот меж алтарей, как жертва, жрец лежит, Жалея Трою. Так, осквернив алтарь святой, Обреченный град навек отвратил лицо богов. Едва Фебея светлый свой явила луч, Ведя за собою звезды ярким факелом, Как средь троянских войск, оглушенных вином и сном, Данайцы вскрыли дверь, и вышли вон бойцы. Осмотрев оружье, вожди расправляют грудь. Так часто, разлучась с Фессалийским ярмом, скакун, Пускаясь в бой, прядет могучей гривою. Обнажив мечи, трясут щитами круглыми И в бой бегут. Один опьяненных бьет И превращает в смерть их безмятежный сон, Другой, зажегши факел о святой алтарь, Огнем святынь троянских с Троей борется. ХС. Но тут люди, гуляющие под портиками, принялись швырять камнями вдекламирующего Эвмолпа. Он же, привыкший к такого рода поощрению своихталантов, закрыл голову и опрометью бросился из храма. Я испугался, как бы именя за поэта не приняли, и побежал за ним до самого побережья; как толькомы вышли из полосы обстрела, я сказал Эвмолпу: - Скажи, пожалуйста, что это за болезнь у тебя? Неполных два часаговорил я с тобою, и за это время ты произнес больше поэтических слов, чемчеловеческих. Неудивительно, что народ преследует тебя камнями. Я, в концеконцов, тоже наложу за пазуху булыжников и, если ты опять начнешьнеистовствовать, буду пускать тебе кровь из головы. - Эх, юноша, юноша, - ответил Эвмолп,- точно мне в диковинку подобноеобращение: как только я войду в театр для декламации - всегда толпаустраивает мне такую же встречу. Но чтобы не поссориться и с тобою, я навесь сегодняшний день воздержусь от этой пищи. - Хорошо, если ты клянешься на сегодня удержаться от словоизвержения,то отобедаем вместе... Я поручаю сторожу моего жилища приготовить скромный обед... ХС1. ... вижу: прислонившись к стенке, с утиральниками и скребницами вруках, стоит Гитон печальный, смущенный. Видно было, что на новой службеудовольствия немного. Стал я к нему присматриваться, а он обернулся и сповеселевшим лицом воскликнул: - Сжалься, братец. Когда поблизости нет оружия, я говорю от души:отними меня у этого кровожадного разбойника, а за проступок, в котором яискренно каюсь, накажи своего судью, как хочешь. Для меня, несчастного,будет утешением и погибнуть по твоей воле. Опасаясь, как бы нас не подслушали, я прервал его жалобы. ОставивЭвмолпа - он и в бане не унялся и снова задекламировал,- темным, грязнымкоридором я вывел Гитона на улицу и поспешил в свою гостиницу. Заперевдвери, я крепко обнял его и поцелуями вытер слезы на его лице. Долго ни одиниз нас не находил слов: все еще трепетала от рыданий грудь милого мальчика. - О, преступная слабость! -воскликнул я наконец. Ты меня бросил, а ятебя люблю; в этой груди, где зияла огромная рана, не осталось даже рубца.Что скажешь, потворщик чужой любви? Заслужил ли я такую обиду? Лицо Гитана, когда он услыхал, что старая любовь жива во мне,прояснилось... - Никого, кроме тебя, не назначил я судьей нашей любви! Но я всезабуду, перестану жаловаться, если ты действительно, по чистой совести,хочешь загладить свой проступок. Так, со слезами и стонами, изливал я перед Гитоном свою душу. Он жеговорил, вытирая плащом слезы: - Энколпий, я взываю к твоей памяти: я ли тебя покинул, или ты меняпредал? Не отрицаю и признаю, что, видя двух вооруженных, я пошел засильнейшим. Тут я, обняв руками его шею, осыпал поцелуями грудь, полную мудрости,и, чтобы он не сомневался в прощении и в искренней дружбе, вспыхнувшей вмоем сердце, прильнул к нему всем телом. ХСII. Уже совсем стемнело, и хозяйка хлопотала, приготовляя заказанныйобед, когда Эвмолп постучался в дверь. - Сколько вас? - спрашиваю я, а сам внимательно разглядываю в двернующелку, нет ли с ним Аскилта. Убедившись, что он один, я тотчас же впустилгостя. Он первым долгом разлегся на койке и, осмотрев накрывавшего на столГитона, кивнул мне головой и сказал: - А Ганимед твой недурен. Мы нынче прекрасно устроимся. Это начало мне не слишком понравилось, и я испугался, не принял ли я вдом второго Аскилта. Когда же Гитон поднес ему выпить, он привстал сословами: - Во всей бане нет никого, кто был бы мне больше по душе, чем ты. С жадностью осушив кубок, он начал уверять, что никогда еще непересыхало у него горло так, как сегодня. - Ведь меня, - жаловался он,- пока я мылся, чуть не избили только зато, что я вздумал прочесть сидевшим на закраине бассейна одно стихотворение;когда же меня из бани вышибли- совсем как, бывало, из театра,- я принялсярыскать по всем углам, во все горло призывая Энколпия. С другой стороны,какой-то молодой человек, совершенно голый - он, оказывается, потерялплатье, - громко и ничуть не менее сердито звал Гитона. Надо мною дажемальчишки издевались, как над помешанным, нахально меня передразнивая; кнему же, наоборот, окружившая его огромная толпа относилась одобрительно и спочтительным изумлением. Ибо он обладал оружием такой величины, что самчеловек казался привешенным к этому амулету. О, юноша работоспособный!Думаю, сегодня начнет, послезавтра кончит. А посему и за помощью дело нестало: живо отыскался какой-то римский всадник, как говорили, лишенныйчести; завернув юношу в свой плащ, он повел его домой, видно, чтобы одномувоспользоваться такой находкой. А я и своей бы одежи не получил отгардеробщика, не приведи я свидетеля. Настолько выгоднее упражнять уд, чемум. Во время рассказа Эвмолпа я поминутно менялся в лице: при злоключенияхнашего врага я смеялся, при удачах печалился. Тем не менее я молчал, какбудто вся эта история меня не касалась, и стал перечислять кушанья нашегообеда. ... ХСIII. Все позволенное - противно, и вялые, заблудшие души стремятся кнеобычному. Не люблю доходить до цели сразу, Не мила мне победа без препятствий Африканская дичь мне нежит небо, Птиц люблю я из стран фасийских колхов, Ибо редки они. А гусь наш белый Или улитка с крылами расписными Пахнут чернью. Клювыш за то нам дорог, Что, пока привезут его с чужбины, Возле Сиртов немало судов потонет. А барвена претит. Милей подружка Нам жены. Киннамон ценнее розы. То, что стоит трудов,- всего прекрасней. - Так вот как, - говорю, - ты обещал сегодня не стихоплетствовать?Сжалься, пощади нас, - мы никогда не побивали тебя камнями. Ведь есликто-нибудь из тех, что пьют тут же в гостинице, пронюхает, что тут поэт, онвсех соседей взбудоражит, и всех нас заодно вздуют. Сжалься! Вспомни опинакотеке или о банях. Но Гитон, нежнейший из отроков, стал порицать мою речь, говоря, что ядурно поступаю, обижая старшего, и, забыв долг хозяина, бранью как быуничтожаю любезно предложенное угощение. Он прибавил еще много учтивых иблаговоспитанных слов, которые весьма шли к его прекрасной наружности. ХС1V.- О, - воскликнул Эвмолп, - о, как счастлива мать, родившая тебятаким! Молодец! Редко сочетается мудрость с красотою. Не думай, что ты даромтратил слова: поклонника горячего обрел ты. Я возглашу хвалу тебе в песнях.Как учитель и хранитель, пойду я за тобою всюду, даже туда, куда ты невелишь ходить: этим я не обижу Энколпия: он любит другого. Хорошо послужил и Эвмолпу тот солдат, что отнял у меня меч, а то бы яего кровью залил кипевший в душе моей гнев против Аскилта. Гитон этозаметил. Под предлогом, что идет за водой, он покинул комнату исвоевременным уходом смягчил мой гнев. - Эвмолп,- сказал я, поутихнув немного, - лучше уж ты стихами говори,чем выражать такие желания. Я вспыльчив, а ты похотлив. Ты видишь, что мы несходимся характерами. Ты меня за сумасшедшего принимаешь? Так уступибезумию, иными словами, проваливай немедленно. Пораженный этим заявлением, Эвмолп даже не спросил о причинах моегогнева, но поспешно выбежал из комнаты, запер меня, ничего подобного неожидавшего, в моей комнате и, забрав с собой ключ, ринулся на поиски Гитона.Сидя взаперти, я решил повеситься; и уже поставил кровать стоймя околостены, уже всунул голову в петлю, как вдруг двери распахнулись, и в комнатувошли Гитон с Эвмолпом. Они вернули меня к жизни, не допустив до роковогошага. Гитон, немедленно перейдя от огорчения к гневу, поднял крик и, толкнувменя обеими руками, повалил на кровать. - Ты ошибся, Энколпий, - вопил он, - полагая, что раньше меня можешьумереть. Я первый, еще в доме Аскилта, искал меча. Не найди я тебя, давно быбыл я на дне пропасти: сам знаешь, недалека смерть от ищущих ее. Гляди же нато, чем хотел заставить меня любоваться. С этими словами он выхватил из чехла у Эвмолпова слуги бритву и, дваждыполоснув себя по шее, пал к нашим ногам. Я взвизгнул и, грохнувшись вслед заним, тем же орудием пытался кончить жизнь. Но ни я боли не ощутил, ни уГитона никакой раны не оказалось. Бритва была не выправлена и нарочнопритуплена, чтобы приучать к смелости подмастерий цирюльника и набить имруку. Поэтому и слуга не испугался, когда у него выхватили бритву, и Эвмолпне остановил театрального самоубийства. ХСV. Пока между влюбленными разыгрывалась эта комедия, в комнату вошелхозяин с предложением обеда и, увидев все это безобразие и людей, катающихсяпо полу, вскричал: - Что вы - пьяны? Или беглые рабы? Или и то и другое? Кто кроватьстолбом поставил? И зачем эти тайные приготовления? Ей-богу, вы за комнатуплатить не хотите и ночью удрать собираетесь! Но это вам даром не пройдет.Узнаете вы, что этот дом не сирой вдовице принадлежит, а Марку Маницию. - Ты - угрожать?! - гаркнул на него Эвмолп и закатил ему основательнуюоплеуху. Хозяин, изрядно насосавшийся со своими гостями, запустил в головуЭвмолпа глиняным горшком, раскроил ему лоб и стремглав пустился наутек.Эвмолп, не снеся оскорбления, схватил деревянный подсвечник и помчался вследза ним, частыми ударами мстя за поруганную честь. Рабы и множество пьяныхгостей выбежали на шум. Я же, воспользовавшись случаем отомстить Эвмолпу, обратно его не пустили, расплатившись с буяном тою же монетой, без всякой помехи собралсявоспользоваться комнатой и ночью. Между тем поварята и всякая челядьнаседают на поэта: один норовит ткнуть ему в глаза вертелом с горячимипотрохами; другой, схватив кухонную рогатку, стал в боевую готовность; вособенности какая-то старуха, с гноящимися глазами, в непарных деревянныхсандалиях, подпоясанная грязнейшим холстяным платком, притащив огромнуюцепную собаку, науськивала ее на Эвмолпа. Но тот своим подсвечником отражалвсе опасности. ХСVI. Мы видели всю эту суматоху сквозь дырку в двери, только чтопробитую самим Эвмолпом: убегая из комнаты, он выломал ручку. Мне былоприятно смотреть, как его бьют, Гитон же, по обычной своей доброте, всепорывался распахнуть двери и броситься на помощь гибнувшему. Гнев мой еще неутих, я не мог сдержать руки и дал сострадательному мальчику крепкого щелчкав голову. Он заплакал от боли и присел на постель. Я же то одним, то другимглазом подглядывал в дырочку и от души наслаждался бедствиями Эвмолпа,словно самым вкусным лакомством. Но тут в самую свалку врезались носилки,несомые двумя рабами; в них возлежал домоправитель Баргат, которого шумпотасовки поднял из-за стола. Ходить он не мог, ибо болел ногами. Долго исердито ругал он бродяг и пьяниц, как вдруг, заметив Эвмолпа, вскричал: - Ты ли это, превосходнейший поэт? И не рассеялись в мгновение ока предтобою эти скверные рабы? И они посмели поднять на тебя руки?.. - Сожительница моя что-то нос задирать стала. Поэтому, если любишьменя, отделай ее в стихах, чтоб она устыдилась... ХСVII. Пока Эвмолп перешептывался с Баргатом, в трактир вошел глашатайв сопровождении общественного служителя и изрядной толпы любопытных.Размахивая более дымящим, чем светящим факелом, он возгласил: - Недавно сбежал из бань мальчик, 16 лет, кудрявый, нежный, красивый,по имени Гитон. Тысяча нуммов тому, кто вернет его или укажет егоместопребывание. Тут же, рядом с глашатаем, стоял Аскилт в пестрой одежде, держа в рукахсеребряное блюдо с обещанной наградой и правительственным актом. Я приказалГитону живо залезть под кровать и уцепиться руками и ногами за ременнуюсетку кровати, на которой держался тюфяк, и так, вытянувшись под тюфяком,спасаться от рук сыщиков, как некогда спасался Улисс, вися под брюхомбарана. Не медля, Гитон повиновался и так умело повис на матрасе, что иУлисса за пояс заткнул. Я же, чтоб устранить всякое подозрение, набросал накровать одежду, придав ей такой вид, будто на ней сейчас валялся человекмоего роста. Между тем Аскилт, осмотрев вместе с общественным служителем всекомнаты, подошел и к моей и тут преисполнился надеждами, тем более что нашелдверь тщательно запертой. Общественный служитель, всунув в щелку топор, живосломал замок. Я упал к ногам Аскилта, заклиная его старой дружбой, памятьюбылых, вместе пережитых страданий, еще хоть раз показать мне братца. - Я знаю, Аскилт,- восклицал я, желая сделать более правдивыми моипритворные мольбы, - я знаю, ты убить меня пришел: иначе зачем тебе топоры?Насыть же гнев свой; на, руби мою шею, пролей кровь, за которой ты явилсяпод предлогом иска. Аскилт смягчился. Он сказал, что ищет лишь беглеца; он не хочет смертимолящего, тем более, что человек этот ему, несмотря на размолвку, все-такидорог. ХСVIII. Общественный же служитель тем временем не дремал, но, вырвав изрук трактирщика длинную трость, сунул ее под кровать и стал обыскиватькаждую дырочку в стене. Затаив дыхание, Гитон, чтобы спастись от ударов, таккрепко прижался к тюфяку, что лицом касался постельных клопов... В комнату ворвался Эвмолп, которого теперь не удерживали сломанныедвери. - Мои! - завопил он в сильном возбуждении. - Моя тысяча нуммов: догонюсейчас глашатая, заявлю, что Гитон у тебя и предам тебя, как ты тогозаслуживаешь. Я упал на колени перед непреклонным, умоляя не добивать умирающего. - У тебя были бы основания так горячиться, - говорил я, - если бы тымог указать выданного тобою. В суматохе мальчик сбежал, не могу дажепредставить куда. Умоляю, Эвмолп, найди мальчика и возврати хотя бы Аскилту. Пока я убеждал уже начинавшего верить Эвмолпа, Гитон, не будучи всостоянии дольше сдерживаться, трижды подряд, чихнул так, что кроватьзатряслась. Эвмолп, оглянувшись на шум, пожелал Гитону долго здравствовать.Подняв матрас, он увидел нашего Улисса, которого и голодный Циклоп пощадилбы. - Это что такое, разбойник? - спросил он. - Пойманный с поличным, тыеще смеешь врать? Ведь если бы некий бог, указующий пути человеческие, незаставил висящего мальчика подать мне знак, я бы сейчас метался по всемтрактирам, ища его... Гитон, куда более ласковый, чем я, первым делом приложил к егорассеченному лбу намасленной паутины; затем, взяв себе его изодранноеплатье, одел Эвмолпf своим плащом, обнял его и, когда тот размяк, сталублажать его поцелуями. - Под твое, дорогой отец,- говорил он,- под твое покровительство мыотдаем себя. Если ты любишь твоего Гитона, спаси его. Меня пусть сожжет злойогонь! Меня пусть поглотит бурное море! Я причина, я источник всехзлодеяний! Погибну я, и враги помирятся... ХСIX. - Я-то всегда и везде так живу, что стараюсь использовать всякийдень, точно это последний день моей жизни...- сказал Эвмолп... Со слезами просил и умолял я его вернуть мне свое расположение: любящиене властны в ужасном чувстве ревности, но впредь ни словом, ни делом я егоне оскорблю. Пусть он, как подобает наставнику в искусстве прекрасного,излечит свою душу от этой язвы так, чтобы и рубца не осталось. Долго лежитснег на необработанных диких местах; но где земля блестит от плуга, он таетскорее инея. Так же и гнев в сердце человеческом: он долго владеет умамидикими, скользит мимо утонченных. - Знаешь, - сказал Эвмолп,- ты прав. Этим поцелуем я кончаю все ссоры.Вот! Итак, чтобы все пошло гладко, собирайте вещи и идите за мной, или, еслиугодно, я пойду за вами. Он еще не кончил, как кто-то громко постучался, и на пороге появилсяматрос со всклокоченной бородой. - Чего ты копаешься, Эвмолп,- сказал он, - словно не знаешь, что надопоторапливаться? Немедля мы встали, и Эвмолп, разбудив своего слугу, приказал ему нестипоклажу. Я же, с помощью Гитона, свернул все, что нужно на дорогу, и,помолившись звездам, взошел на корабль... С. "Неприятно, что мальчик приглянулся гостю? Но что же из того? Развелучшее в природе не есть общее достояние? Солнце всем светит. Луна сбесчисленным сонмом звезд даже зверей выводит на добычу. Что красивее воды?Однако для всех она течет. Почему же только любовь должна быть предметомкражи, а не наградой? Не желаю я благ таких, каким никто завидовать небудет. Притом - один, да еще старый, - совсем не опасен: если он и позволитсебе что-нибудь, так из-за одной одышки у него ничего не получится." Успокоив ревнивую душу такими уверениями и обернув туникой голову, явздремнул. Вдруг, словно судьба нарочно решила сломить мою стойкость, наднавесом кормы чей-то голос проныл: - Значит, он надо мной насмеялся? Этот знакомый ушам моим мужской голос заставил меня вздрогнуть. Вследза тем какая-то не менее возмущенная женщина сказала, кипя негодованием: - Если какой-нибудь бог предаст Гитова в мои руки, устрою же я приемэтому беглецу. У нас обоих кровь в жилах застыла от этой неожиданности. Я, словнотерзаемый страшным сновидением, долго не мог овладеть голосом. Пересиливсебя, дрожащими руками я принялся дергать за полу спящего Эвмолпа. - Заклинаю тебя честью, отец, можешь ли ты сказать мне, чей это корабльи кто на нем едет? Недовольный беспокойством, Эвмолп проворчал: - Затем ли ты заставил нас выбрать самое укромное место на палубе,чтобы не давать нам покоя? Прибавится тебя, что ли, если я скажу, что хозяинкорабля - тарентинец Лих, и везет он в Тарент изгнанницу Трифену? СI. Я затрепетал, как громом пораженный, и, обнажив себе шею,воскликнул: - Ну, теперь, судьба, ты окончательно добила меня. А Гитон, лежавший у меня на груди, даже потерял сознание. Но лишьтолько, сильно пропотев, мы пришли в себя, я обнял колени Эвмoлпа и сказал: - Сжалься над погибающими. Протяни нам руку помощи ради общности твоихи моих желаний. Смерть уже около нас и, если ты не спасешь нас, она будетдля нас благодеянием. Огорошенный тем, что сы боимся чьей-то ненависти, Эвмолп стал клястьсябогами и богинями, что не имел ни малейшего понятия о случившемся, что небыло у него на уме никакого коварного обмана, что без всякой задней мысли и,напротив, с самой чистой совестью взял он нас с собою на это судно, накотором он заранее обеспечил себе место. - Где же, - говорит, - тут опасность? И что это за Ганнибал такой едетс нами? Уж не скромнейший ли это из людей, Лих-тарентинец, что являетсяхозяином не только этого судна, которым он сейчас правит, но сверх того, ещеи нескольких поместий, и торгового дома, и везет он теперь на корабле своемгруз, который должен доставить на рынок? Так вот он каков, этот Киклоп иархипират, который нас везет. Кроме него, на корабле находится ещепрекраснейшая из женщин, Трифена, она ради своего удовольствия ездит посвету. - Но это как раз те, от кого мы бежим,- возразил Гитон и тут же изложилоторопелому Эвмолпу причину их ненависти и угрожающей нам опасности. Поэт смутился и, не зная, что бы такое посоветовать, велел каждомуизложить свое мнение. - Представим себе,- добавил он, - что мы попали в пещеру к Киклопу инам необходимо отыскать какой-нибудь способ из нее выбраться, если только,конечно, мы не предпочтем броситься в море и тем избавиться от всякойопасности. - Нет, - возразил ему на это Гитон,- ты лучше постарайся убедитькормчего зайти в какой-нибудь порт, за что, разумеется, ему будет заплачено.Скажи ему, что твой брат совсем помирает от морской болезни. А чтобы кормчийиз сострадания уступил твоей просьбе, эту выдумку можешь приправить слезамии растерянным выражением лица. - Это невозможно, - возразил Эвмолп, - большому судну нелегко зайти впорт, да и неправдоподобным может показаться, что брат ослабел так скоро. Ктому же возможно, что Лих сочтет своей обязанностью взглянуть на больного. Аты сам знаешь, кстати ли нам будет звать хозяина к беглецам. Но допустимдаже, что корабль может свернуть с пути к далекой цели, а Лих не станетобходить койки с больными; каким же образом сойдем мы на берег так, чтобыникто не обратил на нас внимания? С покрытыми головами или с непокрытыми?Если с покрытыми, то кто же не захочет протянуть больному руку? Если снепокрытыми, то не значит ли это - выдать себя с головой? СII.- А не лучше ли было бы,- воскликнул я,- пойти прямо напролом:спуститься по веревке в шлюпку и, обрезав канат, остальное предоставитьсудьбе? Тебя, Эвмолп, на этот рискованный шаг я, конечно, не приглашаю. Чтоза необходимость невинному человеку подвергаться опасности из-за других? Явполне удовольствуюсь надеждой на какой-нибудь случай, который может нампомочь во время спуска. - Совет неглупый, - сказал Эвмолп,- если бы только была возможность имвоспользоваться. Что же, по-твоему, так никто и не увидит, когда вы будетеуходить? Особенно, как ускользнете вы от глаз неусыпного кормчего, которыйвсю ночь напролет наблюдает за движением созвездий? Если бы он даже изаснул, вы не могли бы надуть его иначе, как устроив побег с другой сторонысудна. А спускаться вам придется как раз через корму, около самого руля,потому что именно там привязан канат, держащий лодку. Кроме того, яудивляюсь, Энколпий, как тебе не пришло в голову, что в лодке постояннонаходится матрос, который днем и ночью стережет ее, и что этого караульногоудалить оттуда никоим образом невозможно? Его, конечно, можно убить илисилою выбросить за борт, - но в состоянии ли вы это сделать, - о томсправьтесь у собственной смелости. А что касается до того, буду ли ясопровождать вас или не буду, то нет опасности, которую я отказался быразделить с вами, если только она дает какую-нибудь надежду на спасение. Ядумаю, что и вы не захотите ни с того ни с сего рисковать своей жизнью,словно она ничего не стоит. А вот что вы думаете на этот счет? Я положу васмежду всяким платьем в кожаные мешки, свяжу их ремнями, и они будутнаходиться при мне, как моя поклажа. А чтобы вам можно было свободно дышатьи принимать пищу, горловины у мешков придется, конечно, завязать неплотно.Потом я заявлю во всеуслышание, что, испугавшись сурового наказания, рабымои ночью бросились в море. Когда же мы приедем наконец в гавань, япреспокойно вынесу вас на берег, как кладь, не навлекая на себя никакихподозрений. - Великолепно! -говорю я. - Ты собираешься запаковать нас, точно мы совсех сторон закупорены, и нам не приходится считаться с желудком, и точно мыне храпим и не чихаем. Разве я только что не провалился с подобной жехитростью? Но допустим, что мы даже сможем провести один день, увязанныетаким образом. Что же дальше? Вдруг нас дольше чем следует задержит на морештиль или сильная непогода? Что тогда делать? Ведь даже на одежде, котораядолго оставалась запакованной, появляются складки; даже листы пергамента,если их связать вместе, в конце концов покоробятся. Так возможно ли, чтобымы, юные и совершенно еще непривычные к таким тяготам, могли долго пролежатькак истуканы в этой куче разного тряпья, увязанные ремнями? Нет, нужнопостараться найти какой-нибудь другой путь к спасению. Вот лучшерассмотрите-ка то, что я придумал. У Эвмолпа, как у человека, занимающегосялитературной деятельностью, непременно должны быть при себе чернила. Этим-тосредством мы и воспользуемся: перекрасимся с головы до ног и так,превратившись в эфиопских рабов, будем служить тебе, радуясь, что и пытокнесправедливых мы избежали, и фальшивой окраской врагов надули. - Как бы не так! -сказал Гитон.- Ты, пожалуй, предложишь еще устроитьнам обрезание, чтобы сделаться похожими на иудеев; в подражание арабам -проколоть уши, а чтобы и галлы свободно могли принимать нас за своих, меломнатереть себе лица. Точно посредством одной только окраски можновидоизменить до неузнаваемости внешность и нет никакой необходимостисогласовать очень многое для того, чтобы обман хоть немного походил направду. Допустим даже, что краска довольно долго не сойдет с лица, что вода,случайно попав на тело, не будет оставлять на нем никаких пятен, что чернилане перейдут нам на платье, - а они нередко пристают к нему даже и в томслучае, когда к ним не прибавлено клею. Прекрасно, но каким образом сделаеммы до безобразия пухлыми свои губы? Разве мы сможем щипцами искурчавить себеволосы? Избороздить лбы рубцами? А как искривить нам свои ноги? Удлинитьпятки? Откуда взять бороду на чужеземный манер? Искусственная краска пачкаеттело, но не меняет его. Послушайте меня. В нашем отчаянии нам одно толькоосталось - замотаем головы в одежды и погрузимся в бездну.
