Петроний Арбитр «Сатирикон»

LХХХIV.

     Одно  несомненно:  враг  порока,  раз навсегда избравший в жизни прямой

путь и так уклонившийся от нравов толпы, вызывает всеобщую ненависть  -  ибо

ни  один  кто не одобрит того, кто на него не похож. Затем те, кто стремится

лишь к обогащению, не желают верить, что есть у людей  блага  выше  тех,  за

которые  держатся  они.  Превозносите  сколько угодно любителей литературы -

богачу все равно покажется, что деньги сильнее ее...

     - Не понимаю, как это так бедность может быть сестрой высокого ума...

     -  О, если бы соперник, принудивший  меня к воздержанию, был столь чист

душой, что мог бы внять просьбам! Но он  -  закоснелый разбойник и наставник

всех сводников...

LХХХV.

     [Эвмолп]  Когда  квестор,  у  которого  я служил, привез меня в Азию, я

остановился в Пергаме. Оставался я там очень охотно, не столько ради удобств

дома,  сколько  ради  красоты  хозяйского  сына;  однако я старался изыскать

способ, чтобы отец не мог заподозрить  моей  любви.  Как  только  за  столом

начинались разговоры о красивых мальчиках, я приходил в такой искренний раж,

с такой суровой  важностью  отказывался  позорить  свой  слух  непристойными

разговорами,  что  все,  в  особенности мать, стали смотреть на меня, как на

философа. Уже я начал водить мальчика в гимнасий, руководить его  занятиями,

учить  его  и  следить  за  тем, чтобы ни один из охотников за красавцами не

проникал в дом. Однажды, в праздник, покончив уроки раньше обыкновенного, мы

возлежали  в  триклинии,  -  ленивая  истома, последствие долгого и веселого

праздника, помешала нам добраться до наших комнат. Среди ночи я заметил, что

мой мальчик бодрствует. Тогда я робким шепотом вознес моление:

     - О, Венера-владычица! - сказал я, - если я поцелую этого мальчика так,

что он не почувствует, то наутро подарю ему пару голубок.

     Услышав о награде  за  наслаждение,  мальчик  принялся храпеть.  Тогда,

приблизившись  к  притворщику,  я  осыпал  его  поцелуями.  Довольный  таким

началом, я поднялся ни свет ни заря  и  принес  ему ожидаемую пару  отменных

голубок, исполнив таким образом свой обет.

LХХХVI.

     На следующую ночь, улучив момент, я изменил молитву:

     - Если дерзкой рукой я поглажу его и он не почувствует, - сказал я, - я

дам ему двух лучших боевых петухов.

     При  этом  обещании  милый  ребенок  сам придвинулся ко мне,  опасаясь,

думаю, чтобы  я сам не заснул. Успокаивая его  нетерпение,  я с наслаждением

гладил все его тело,  сколько  мне было угодно. На другой же день, к великой

его радости, принес ему  обещанное. На третью ночь я при  первой возможности

придвинулся к уху притворно спящего.

     - О,  боги бессмертные! - шептал я. - Если я добьюсь от спящего счастья

полного  и  желанного,  то   за  такое  благополучие  я  завтра  подарю  ему

превосходного македонского скакуна, при том,  однако, условии, что он ничего

не заметит.

     Никогда еще мальчишка  не спал так крепко.  Я сначала наполнил руки его

белоснежной  грудью, затем прильнул к нему  поцелуем  и,  наконец,  слил все

желания в  одно.  С раннего  утра засел он  в  спальне,  нетерпеливо  ожидая

обещанного. Но  сам понимаешь,  купить  голубок или петухов куда  легче, чем

коня; да и побаивался я, как  бы из-за  столь крупного подарка не показалась

щедрость моя подозрительной.  Поэтому, проходив несколько часов, я  вернулся

домой и взамен подарка поцеловал мальчика. Но он,  оглядевшись  по сторонам,

обвил мою шею руками и осведомился:

     - Учитель, а где же скакун?

LХХХVII.

     Хотя  этой  обидой  я  заградил  себе  проторенный  путь,  однако скоро

вернулся  к  прежним  вольностям.  Спустя  несколько  дней,  попав  снова  в

обстоятельства  благоприятные  и  убедившись,  что  родитель  храпит, я стал

уговаривать отрока смилостивиться надо мной, то есть позволить мне доставить

ему удовольствие, словом, все, что может сказать долго сдерживаемая страсть.

Но он, рассердившись всерьез, твердил все время: "Спи, или я скажу отцу".

     Но нет  трудности,  которой  не  превозмогло  бы  нахальство!  Пока  он

повторял:  "Разбужу  отца",   -   я  подполз  к  нему  и  при  очень  слабом

сопротивлении   добился  успеха.  Он  же,  далеко  не  раздосадованный  моей

проделкой, принялся жаловаться: и обманул-то я его,  и насмеялся, и выставил

на посмешище товарищам, перед которыми он хвастался моим богатством.

     - Но ты увидишь,  -  заключил он, - я совсем на  тебя не похож. Если ты

чего-нибудь хочешь, то можешь повторить.

     Итак, я, забыв все обиды, помирился с мальчиком и, воспользовавшись его

благосклонностью, погрузился в сон. Но отрок, бывший как раз в страдательном

возрасте,  не удовлетворился  простым повторением. Потому  он  разбудил меня

вопросом: "Хочешь еще?" Этот труд еще не был мне в тягость. Когда же он, при

сильном с  моей стороны  охании и  великом  потении,  получил  желаемое,  я,

изнемогши от наслаждения, снова заснул. Менее чем через час он принялся меня

тормошить, спрашивая:

     - Почему мы больше ничего не делаем?

     Тут я, в самом деле обозлившись на то, что он все меня  будит,  ответил

ему его же словами:

     - Спи, или я скажу отцу!