Петроний Арбитр «Сатирикон»

LХХХI.

     Однако  недолго  предавался я плачу, опасаясь, как бы в довершение всех

бед не застал меня, одинокого,  на  этом  постоялом  дворе  младший  учитель

Менелай;  я  собрал  свои пожитки и, печальный, перебрался в укромный уголок

неподалеку от морского берега. Три дня провел  я  там  безвыходно,  терзаясь

мыслями  о  своем одиночестве. Я бил кулаками мою наболевшую грудь, испуская

глубокие стоны и непрерывно восклицая:

     - Ужели  не поглотит меня, расступившись, земля или море, жестокое даже

к невинным? Затем  разве я избег  правосудия,  обманом спас  жизнь на арене,

убил приютившего меня хозяина, чтобы  после стольких дерзновенных  поступков

жалким,  одиноким изгнанником валяться в  трактире греческого городка? И кто

же,   кто  обрек  меня  этому  одиночеству?  Юнец,  погрязший  во  всяческом

сладострастии, по собственному признанию достойный ссылки! Разврат освободил

его, разврат дал  ему права гражданства.  Зад  его разыгрывался в кости. Он,

кого, заведомо зная, что он мужчина, уводили с собой, как девочку. А другой?

О, боги! Он и в  день совершеннолетия вместо мужской  тоги надел столу; мать

убедила  его  не быть мужчиной; на рабской каторге служил  он женщиной;  он,

после ласки моей, позабыл старую дружбу - и,  о стыд! - словно блудница, все

продал за единую ночь. И теперь влюбленные лежат, обнявшись,  целыми ночами,

и, верно, когда утомятся взаимными ласками, издеваются надо  мною, одиноким;

но  даром  им  это  не  пройдет!  Или  не  по  праву  зовусь  я  мужчиной  и

свободнорожденным, смою обиду их зловредной кровью!

LХХХII.

     Тут  я  препоясался  мечом  и,  дабы не испарился из слабого тела моего

воинственный пыл, подкрепился пищей плотнее обыкновенного. Выбежав на улицу,

я  как  сумасшедший  заметался  по  портикам.  Но, пока я с искаженным лицом

мечтал об убийстве и крови и дрожащей рукою то и дело хватался  за  рукоятку

меча-мстителя, приметил меня какой-то воин, не то в самом деле солдат, не то

ночной бродяга.

     - Эй, товарищ, - крикнул он мне, - какого легиона? Какой центурии?

     А  когда в ответ ему я весьма уверенно сочинил и легион, и центурию, он

заявил:

     - Ладно. Значит, в вашем отряде солдаты в туфлях разгуливают?

     Догадавшись по  смущенному  выражению лица, что я наврал, он велел  мне

сложить оружие и не доводить дела до беды.

     Ограбленный, потеряв всякую надежду  на отмщение, поплелся  я обратно в

гостиницу, а через несколько времени, успокоившись, в душе даже поблагодарил

этого разбойника за его наглость...

LХХХIII.

     Я   забрел  в  пинакотеку,  славную  многими  замечательными  картинами

всевозможных направлений. Здесь  увидал  я  творения  Зевксида,  победившие,

несмотря   на  свою  древность,  все  нападки;  и  первые  опыты  Протогена,

правдивостью способные поспорить  с  самой  природой,  к  которым  я  всегда

приближаюсь  с  каким-то  душевным  трепетом. Я восторгался также Апеллесом,

которого греки зовут однокрасочным. Очертания фигур у него так тонки  и  так

правдоподобны,  что кажется, будто изображает он души. Здесь орел возносит в

поднебесье бога. Там чистый  Гилас  отвергает  бесчестную  Наяду.   Аполлон,

проклиная виновные руки, украшает лиру только что рожденным цветком.

     При  виде  этих любовных картин я,  забыв, что  я  не один  в  галерее,

вскричал:

     - Значит, и боги подвластны страсти? Юпитер не нашел на небе достойного

избранника, но, согрешив на земле, он  никого не обидел. И Нимфа, похитившая

Гиласа,  наверное  обуздала бы  свои страсти, знай она,  что Геркулес придет

тягаться из-за него. Аполлон обратил прах любимого юноши в  цветок, и всегда

любовь  в этих сказках не  омрачена  соперничеством.  А  я принял в дом свой

гостя, жестокостью превзошедшего Ликурга.

     Но  вот  в  то  время как я бросал слова  на  ветер, вошел в пинакотеку

седовласый старец с лицом человека,  потрепанного жизнью, но еще  способного

совершить нечто  великое; платье  его,  однако, было  не  весьма блестяще и,

видимо, он принадлежал к числу тех писателей, которых богатые обычно терпеть

не могут.

     -  Я  -  поэт,  - сказал  он, став  подле  меня,  - и, надеюсь,  не  из

последних, если  только можно полагаться  на венки, которые часто и неумелым

присуждают. Ты  спросишь,  почему я так плохо одет? Именно поэтому: любовь к

творчеству никого еще не обогатила.

     Кто доверяет волнам, получит великую прибыль,

     Любящий лагерь и бой кругом опояшется златом,

     Льстец недостойный лежит на расписанном пурпуре пьяный,

     Прелюбодей, соблазняя замужних, грешит за награду,

     Лишь Красноречье одно в размытой дождями одежде

     Голосом слабым зовет забытые всеми Искусства.