Петроний Арбитр «Сатирикон»

LХХVIII.

     Стих  не  замедлил  принести  в  триклиний  белое  покрывало  и  тогу с

пурпурной каймой.

     Трималхион  потребовал,  чтобы  мы  на  ощупь попробовали  удивительную

добротность шерсти.

     - Смотри, Стих, - прибавил он, улыбаясь, -  чтобы  ни  моль, ни мыши не

испортили моего  погребального  убора; не  то  живьем  сожгу. Желаю,  чтоб с

честью меня похоронили и все граждане чтоб добром меня поминали.

     Сейчас же откупорил он склянку с нардом и нас всех обрызгал:

     - Надеюсь, - сказал он, - что  и мертвому это мне такое же удовольствие

доставит, как живому.

     Затем приказал налить вина в большой сосуд.

     - Вообразите, - заявил он, - что вас на мою тризну позвали.

     Но совсем тошно стало нам тогда, когда Трималхион, омерзительно пьяный,

выдумал новое развлечение, приказав ввести в триклиний  трубачей; навалив на

ложе целую груду подушек, он разлегся на них, высоко подперев ими голову.

     - Представьте  себе, что  я умер, - заявил он. - Скажите по сему случаю

что-нибудь хорошее.

     Трубачи  затрубили  похоронную  песню.  Особенно   старался  раб   того

распорядителя похорон: он  был  там почтеннее всех и трубил  так громко, что

перебудил всех соседей. Стражники, сторожившие этот околоток, вообразив, что

дом  Трималхиона  горит,  внезапно  разбили  двери  и принялись  лить воду и

орудовать топорами, как  полагается. Мы,  воспользовавшись случаем,  бросили

Агамемнона и пустились бежать, словно от настоящего пожара.

LХХIХ.

     У  нас  не  было  в  запасе  факела,  чтобы освещать путь, и молчаливая

полночь не посылала нам встречных со светильником. Прибавьте  к  этому  наше

опьянение и небезопасность мест, и днем достаточно глухих. По крайней мере с

час мы едва волочили окровавленные ноги  по  острым  камням  мостовой,  пока

догадливость Гитона не вызволила нас. Предусмотрительный мальчик, опасаясь и

при свете заблудиться, еще накануне сделал мелом заметки на всех  столбах  и

колоннах - эти черточки видны были сквозь кромешную тьму и указали заблудшим

дорогу.  Не  меньше  пришлось  нам  попотеть,   когда   мы   пришли   домой.

Старуха-хозяйка   так  нализалась  с  постояльцами,  что  подожги  ее  -  не

почувствовала бы;  и  пришлось  бы  нам  ночевать  на  пороге,  если  бы  не

проходивший  мимо  курьер  Трималхиона,  владелец  десяти  повозок.  Недолго

раздумывая, он вышиб дверь и впустил нас в пролом...

     Что за ночка, о боги и богини!

     Что за мягкое ложе, где, сгорая,

     Мы из уст на уста переливали

     Души наши в смятеньи! О, прощайте,

     Все заботы земные! Ах, я таю!

     Но напрасно  я радовался.  Лишь только  я  ослабел от вина  и мои  руки

бессильно  повисли,  Аскилт,  тороватый  на   всякие  каверзы,  среди   ночи

потихоньку  выкрал у меня мальчика  и перенес его  на  свое ложе. Без помехи

натешившись чужим братцем, - а братец или не слышал,  или  делал вид, что не

слышит, - он заснул в краденых объятиях, забыв все человеческие права. Я же,

проснувшись, напрасно шарил  руками по своему безрадостно осиротевшему ложу.

Верьте  слову  влюбленного! Я долго колебался, не пронзить  ли мне их  обоих

мечом, чтобы  они, не  просыпаясь, уснули навеки. Но затем я  принял решение

менее опасное  и, разбудив шлепками  Гитона, зверски  уставился на Аскилта и

сказал:

     -  Своим поступком  ты  честность запятнал,  ты  дружбу  нашу разрушил.

Собирай поэтому скорее свои пожитки и ступай  искать другое место  для своих

пакостей.

     Аскилт не возражал, но, когда мы  добросовестно разделили имущество, он

заявил:

     - Теперь давай и мальчика поделим.

LХХХ.

     Я   сперва   вообразил,  что  он  шутит  на  прощание;  но  он,  сжимая

братоубийственной рукою рукоять меча, произнес:

     - Не попользуешься ты добычей, которую один ты хочешь лелеять. Я возьму

свою долю, хотя бы вот этим мечом пришлось ее отрезать.

     Я со своей стороны сделал то же  и, обернув руку плащом, приготовился к

бою. Несчастный  мальчик,  пока  мы  оба  столь  плачевно  безумствовали,  с

громкими  рыданиями  обнимал наши  колена,  умоляя нас  не  уподоблять этого

жалкого  трактира  Фивам,  не  обагрять  братскою кровью  святыню  нежнейшей

дружбы.

     -  Если,  - восклицал он,  -  должно совершиться  убийство, то вот  мое

горло! Сюда обратите руки! Сюда направьте мечи! Пусть умру я, расторгший узы

дружбы!

     Тронутые этими молениями, мы вложили мечи в ножны.

     - Я, - заговорил Аскилт,  - положу конец раздору. Пусть мальчик идет за

тем, за кем хочет. Пусть будет дана ему полная свобода в выборе братца.

     Я,  полагая, что  давнишняя привычка  достигла  прочности  кровных  уз,

ничего не боялся и, с опрометчивой поспешностью ухватившись за  предложение,

передал свою судьбу  в руки  судьи;  он же,  без  малейшего  промедления, не

задумываясь, при последних словах  моих поднялся... и избрал братом Аскилта.

Как громом пораженный оборотом дела, я, точно у меня не было меча, рухнул на

кровать и наверное наложил бы на себя преступные руки, если бы не боялся еще

увеличить торжество врага.  Исполненный  гордости  Аскилт удалился со  своею

добычей и бросил  недавно дорогого  ему  товарища  и собрата  по  несчастиям

одного, на чужой стороне.

     Дружба хранит свое имя, покуда в нас видится польза.

     Словно игральная кость, вечно подвижна она.

     Если Фортуна - за нас, мы видим, друзья, ваши лица,

     Если изменит судьба, гнусно бежите вы прочь.

     Труппа играет нам мим: вон тот называется сыном,

     Этот отцом, а другой взял себе роль богача...

     Но окончился текст и окончились роли смешные,

     Лик настоящий воскрес, лик балаганный пропал.