Петроний Арбитр «Сатирикон»

LХХ1.

     -  Друзья,-  сказал  восхищенный этим безобразием Трималхион,- и рабы -

люди: одним с нами молоком вскормлены и  не  виноваты  они,  что  участь  их

горька.  Однако, по моей милости, скоро все напьются вольной воды. Я их всех

в завещании своем на свободу отпускаю. Филаргиру, кроме  того,  завещаю  его

сожительницу  и  поместьице.  Кариону  -  домик,  и двадесятину, и кровать с

постелью. Фортунату же делаю главной наследницей и поручаю ее  всем  друзьям

моим.  Все  это я сейчас объявляю затем, чтобы челядь меня уже теперь любила

так же, как будет любить, когда я умру.

     Все принялись  благодарить хозяина за  его  благодеяния; он же, оставив

шутки,  велел принести список завещания и под вопли домочадцев прочел его от

начала до конца. Потом, переведя взгляд на Габинну, проговорил:

     - Что скажешь,  друг сердечный? Ведь ты воздвигнешь надо мной памятник,

как я  тебе  заказал? Я  очень прошу тебя: изобрази  у ног моей  статуи  мою

собачку, венки, сосуды  с ароматами и все  бои Петраита, чтобы я, по милости

твоей,  еще  после смерти пожил.  Вообще же памятник будет по фасаду  -  сто

футов, а  по бокам - двести.  Я хочу, чтобы вокруг  праха моего были всякого

рода плодовые  деревья, а также  обширный  виноградник.  Ибо большая  ошибка

украшать дома при жизни, а о тех домах, где нам дольше жить, не  заботиться.

А поэтому я прежде всего желаю, чтобы в завещании было помечено:

     Этот монумент наследованию не подлежит.

     Впрочем, это уже  мое  дело предусмотреть  в  завещании, чтобы  я после

своей смерти не претерпел обиды.  Поставлю кого-нибудь из вольноотпущенников

моих стражем у гробницы, чтобы к моему  памятнику народ  за нуждой не бегал.

Прошу  тебя  также вырезать на фронтоне  мавзолея  корабли, на всех  парусах

бегущие,  а я будто в тоге-претексте на  трибуне  восседаю с  пятью золотыми

кольцами на пальцах  и из кошелька рассыпаю в народ деньги. Ты ведь  знаешь,

что я устроил  общественную трапезу по  два динария на  человека. Хорошо бы,

если ты  находишь возможным, изобразить и самую трапезу, и всех граждан, как

они едят и пьют  в  свое удовольствие.  По  правую  руку помести статую моей

Фортунаты  с голубкой, и пусть она  на  цепочке собачку  держит. Мальчишечку

моего тоже,  а  главное -  побольше винных амфор, хорошо запечатанных, чтобы

вино не  вытекало. Конечно, изобрази  и урну  разбитую,  и отрока,  над  ней

рыдающего.  В  середине -  часы,  так,  чтобы каждый, кто  пожелает  узнать,

который час,  волей-неволей  прочел  мое имя. Что касается  надписи,  то вот

послушай внимательно и скажи, достаточно ли она хороша, по-твоему:

     ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ

     Г. ПОМПЕИ ТРИМАЛХИОН МЕЦЕНАТИАН.

     ЕМУ ЗАОЧНО БЫЛ ПРИСУЖДЕН ПОЧЕТНЫЙ СЕВИРАТ.

     ОН МОГ БЫ УКРАСИТЬ СОБОЙ ЛЮБУЮ ДЕКУРИЮ

     РИМА, НО НЕ ПОЖЕЛАЛ.

     БЛАГОЧЕСТИВЫЙ, МУДРЫЙ, ВЕРНЫЙ, ОН ВЫШЕЛ ИЗ

     МАЛЕНЬКИХ ЛЮДЕЙ, ОСТАВИЛ ТРИДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ

     СЕСТЕРЦИЙ И НИКОГДА НЕ СЛУШАЛ НИ ОДНОГО

     ФИЛОСОФА.

     БУДЬ ЗДОРОВ И ТЫ ТАКЖЕ.

LХХП.

     Окончив  чтение,  Трималхион  заплакал  в три ручья: плакала Фортуната,

плакал Габинна, а затем и вся челядь наполнила триклиний  рыданиями,  словно

ее  уже  позвали  на похороны. Наконец, даже и я готов был расплакаться, как

вдруг Трималхион сказал:

     - Итак, если мы  знаем, что обречены на смерть, почему же нам сейчас не

пожить  в свое удовольствие? Будьте же все здоровы и веселы! Махнем-ка все в

баню: на мой риск! Не раскаетесь! Нагрелась она, словно печь.

     - Правильно! - закричал Габинна.-  Если я  что люблю, так это из одного

дня  два  устраивать.  -  Он  соскочил   с  ложа   босой  и   последовал  за

развеселившимся Трималхионом.

     - Что делать? -обратился я к Аскилту.- Я умру от одного вида бани.

     - Соглашайся ,-  ответил  он, - а, когда  они направятся  в баню,  мы в

суматохе убежим.

     На  этом  мы сговорились и, проведенные под  портиком Гитоном, достигли

выхода: там залаяла на нас цепная собака так страшно, что  Аскилт свалился в

водоем. Я  был порядочно выпивши да к тому же я давеча и нарисованной собаки

испугался; поэтому, помогая утопающему, я сам низвергся в ту же пучину. Спас

нас дворецкий, который и  пса унял, и нас, дрожащих,  вытащил на сушу. Гитон

же еще раньше ловким приемом  сумел  спастись от собаки: все, что получил он

от  нас  на  пиру, он  бросил  в  лающую  пасть,  и  пес,  увлеченный  едой,

успокоился. Когда  мы, дрожа от холода, попросили домоправителя  вывести нас

за ворота, он ответил:

     - Ошибаетесь,  если думаете, что отсюда можно уйти так же, как  пришли.

Никого из гостей не выпускают  чрез те  же самые двери.  В одни  приходят, в

другие - уходят.