Петроний Арбитр «Сатирикон»

LXVI.

     - И что же подавали? - спросил Трималхион.

     - Скажу  все,  что  смогу,  -  ответил Габинна, - память  у  меня такая

хорошая, что я  собственное имя частенько забываю.  На первое  была свинья с

колбасой вместо венка, а кругом чудесно изготовленные потроха и сладкое пюре

и, разумеется,  домашний хлеб-самопек, который  я предпочитаю  белому;  он и

силы придает, и  при действии желудка  я на него  не жалуюсь. Затем подавали

холодный пирог и превосходное испанское  вино,  смешанное с  горячим  медом.

Поэтому  я пирога  съел немалую толику,  и меда от пуза выпил.  Приправой ей

служили:  горох,  волчьи бобы, орехов сколько угодно и  по  одному яблоку на

гостя;  мне,  однако, удалось стащить парочку  - вот они в салфетке; потому,

если я  не принесу гостинца моему  любимчику, мне здорово  попадет.  Ах, да,

госпожа моя  мне  напоминает  (что я еще кое-что позабыл). Под конец  подали

медвежатину, которой Сцинтилла  неосторожно  попробовала  и  чуть  все  свои

внутренности не  выблевала. А  я  так целый фунт съел, потому что на  кабана

очень похоже.

     Ведь, говорю  я, медведь  пожирает людишек;  тем  паче следует людишкам

пожирать  медведя. Затем были еще: мягкий  сыр,  морс, по улитке на брата, и

печенка в глиняных чашечках, и яйца в гарнире,  и рубленые кишки, и репа,  и

горчица, и винегрет. Ах, да! Потом еще обносили тмином  в  лохани; некоторые

бесстыдно взяли по три пригоршни.

LXVII.

     Однако, Гай, скажи, пожалуйста, почему Фортуната не за столом?

     -  Почему?  - ответил Трималхион.- Разве ты  ее  не  знаешь? Пока всего

серебра не пересчитает,  пока  не раздаст объедков рабам  - воды  в  рот  не

возьмет.

     - Ну-с,  -  сказал  Габинна,- если она  не возляжет -  до  свидания,  я

исчезаю!  -И  он  попробовал подняться с ложа; но, по знаку Трималхиона, вся

челядь четырежды кликнула Фортунату.

     Она явилась в платье, подпоясанном  желтым кушаком  так, что снизу была

видна туника вишневого цвета, витые браслеты и золоченые туфли. Вытерев руки

висевшим  у нее на шее платком, она устроилась на том же ложе, где возлежала

жена Габинны, Сцинтилла, захлопавшая в ладоши, и, поцеловав ее, воскликнула:

     - Тебя ли я вижу?

     Дело  скоро  дошло  до того,  что  Фортуната  сняла со своих жирных рук

запястья  и принялась хвастаться  ими перед  восхищенной Сцинтиллой. Наконец

она и  ножные браслеты сняла, и головную  сетку также,  про которую уверяла,

будто она  из  червонного  золота.  Тут Трималхион  это  заметил  и приказал

принести все ее драгоценности.

     - Посмотрите,  -  сказал  он, - на  женские цепи! Вот как нас, дураков,

разоряют.  Ведь (этакая штука)  фунтов шесть  с  половиной весит; положим, у

меня у самого есть запястье, весящее десять.

     Чтобы не думали,  что  он  врет, он приказал  доставить весы и  обнести

вокруг стола для проверки веса.

     Сцинтилла оказалась  не лучше: она сняла с шеи золотую ладанку, которую

она называла Счастливицей; затем вытащила  из ушей серьги и, в свою очередь,

показала Фортунате.

     - Благодаря доброте моего господина, - говорила она, - ни у кого лучших

нет.

     - Постой, -  сказал Габинна, - а сколько ты меня терзала, чтобы я купил

тебе эти стеклянные  балаболки? Будь у меня дочка, я бы ей уши отрезал. Если

бы  на женщины, все было бы дешевле грязи. А  теперь - "мочись теплым, а пей

холодное".

     Между  тем  женщины чему-то  тихонько  хихикали,  обменивались  пьяными

поцелуями:  одна  хвасталась  хозяйственностью  и   домовитостью,  а  другая

жаловалась  на  проказы  и беспечность  мужа. Но пока они обнимались, тайком

подкравшийся Габинна вдруг обхватил ноги Фортунаты и поднял их на ложе.

     - Ай, ай! - завизжала она, видя, что туника ее задралась выше колен.

     И,  бросившись  в   объятия  Сцинтиллы,  она  закрыла  платочком  лицо,

разгоревшееся от стыда.

LXVIII.

     Когда  спокойствие восстановилось, Трималхион приказал вторично накрыть

на стол. Мгновенно рабы сняли все столы и принесли  новые,  а  пол  посыпали

окрашенными  шафраном  и  киноварью  опилками,  и  -  чего я раньше нигде не

видывал - толченой слюдой.

     - Ну,- сказал Трималхион,- мне-то самому и одной перемены хватило бы, а

вторую  трапезу  только ради  вас  подают.  Да уж  ладно ,если есть  там что

хорошенькое - тащи сюда.

     Между тем александрийский мальчик,  заведующий горячей водой, защелкал,

подражая соловью...

     - Переменить!  - закричал Трималхион,  и вмиг появилась  другая забава.

Раб, сидевший в ногах Габинны, думаю,  по  приказанию  своего хозяина, вдруг

заголосил нараспев:

     "Флот Энея меж тем уж вышел в открытое море..."

     Никогда  еще  более  режущий  звук  не раздирал моих ушей, потому  что,

помимо  варварских  ошибок  и  то громкого,  то  придушенного крика,  он еще

примешивал к стихам фразы из ателлан; тут впервые сам Вергилий мне показался

противным.

     Тем не менее, когда он наконец замолчал, Габинна захлопал и сказал:

     -  А  ведь  нигде  не  учился! Я  его  посылал  на  выучку  к  базарным

разносчикам; как примется представлять  погонщиков мулов или  разносчиков  -

нет ему  равного. Вообще  он  отчаянно способный малый;  он и пекарь,  он  и

сапожник, он и повар - слуга всех  муз. Не  будь у него двух пороков- был бы

просто совершенством:  он обрезан и во  сне  храпит. Что косой -  наплевать:

глядит, как Венера. Поэтому он ни о чем не может умолчать. Редко когда глаза

смыкает. Я заплатил за него триста динариев.