100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Пораженные и вполне веря рассказу, мы поцеловали стол, заклиная Ночныхсидеть дома, когда мы будем возвращаться с пира. Тут у меня светильники в глазах стали двоиться, а триклиний кругомпошел. Но в это время Трималхион сказал: - А ты - тебе говорю, Плокам,- почему ничего не расскажешь? Почему насне позабавишь? Ты обыкновенно так весел за столом, и диалоги прекраснопредставляешь, и песни поешь. Увы! Увы! Прошло то время золотое. - Ох, - ответил тот, - отбегались мои колесницы с тех пор, как у меняподагра: а в былые дни, когда молод был, я от пения чуть в сухотку не впал.Кто лучше меня танцевал? Кто диалоги и цирюльню представлять умел? РазвеАпеллес - и никто больше! Засунув пальцы в рот, он засвистал что-то отвратительное, уверяя всех,что это греческая штука; Трималхион же, в свою очередь, изобразив флейтиста,обернулся к своему любимцу по имени Крезу. Этот мальчишка с гноящимисяглазами и грязнейшими зубами между тем повязал зеленой лентой брюхо чернойсуки, до неприличия толстой, и, положив на ложе половину каравая, пичкал ее,хотя она и давилась. При виде этого Трималхион вспомнил о Скилаке,"защитнике дома и семьи", и приказал его привести. Тотчас же привели огромного пса на цепи; привратник пихнул его ногой,чтобы он лег, и собака расположилась перед столом. - Никто меня в доме больше, чем он, не любит, - сказал Трималхион,размахивая куском белого хлеба. Мальчишка, рассердившись, что так сильно похвалили Скилака, спустил наземлю свою суку и принялся науськивать ее на пса. Скилак, по собачьемусвоему обычаю, наполнил триклиний ужасающим лаем и едва не разорвал в клочкиЖемчужину Креза. Но переполох не ограничился собачьей грызней: (возясь), ониопрокинули светильник, который, упав на стол, все хрустальные сосудырасколол и гостей шипящим маслом обрызгал. Трималхион, дабы не казалось, чтоего огорчила эта потеря, поцеловал мальчика и приказал ему взобраться к себена плечи. Тот не раздумывал долго, живо оседлал хозяина и принялся ударятьего по плечам, приговаривая сквозь смех: - Щечка, щечка, сколько нас? ... Некоторое время Трималхион терпеливо сносил это издевательство.Потом приказал налить вина в большую чашу и дать выпить сидевшим в ногахрабам, прибавив при этом: - Ежели кто пить не станет, вылей ему на голову. Делу время, но ипотехе час.
За этим проявлением человеколюбия последовали такие лакомства, что -верьте, не верьте - мне и теперь, при воспоминании, дурно делается. Ибовместо дроздов нас обносили жирной пулярдой и гусиными яйцами в гарнире,причем Трималхион важным тоном просил нас есть, говоря, что из кур вынутывсе кости. Вдруг в двери триклиния постучал ликтор и вошел в белой одежде, всопровождении большой свиты, новый сотрапезник. Пораженный его величием, явообразил, что пришел претор, и потому хотел было вскочить с ложа и спуститьна землю босые ноги. Но Агамемнон посмеялся над моей почтительностью исказал: - Сиди, глупый ты человек. Это Габинна, севир и в то же времякаменотес. Говорят, превосходно делает надгробные памятники. Успокоенный этим объяснением, я снова возлег и с большим интересом сталрассматривать вошедшего Габинну. Он же, изрядно выпивший, опирался на плечисвоей жены: на голове его красовалось несколько венков; духи с них потокамиструились по лбу и попадали ему в глаза; он разлегся на преторском месте инемедленно потребовал себе вина и теплой воды. Заразившись его веселымнастроением, Трималхион спросил и себе кусок побольше и осведомился, какпринимали Габинну (в доме, откуда он только явился). - Все у нас было, кроме тебя, - отвечал тот. - Душа моя была с вами; ав общем было прекрасно. Сцисса правила девятидневную тризну по бедном своемрабе, которого она при смерти на волю отпустила; думаю, что у Сциссы будетбольшая возня с собирателями двадесятины. Потому что покойника оценивали в50.000. Все, однако, было очень мило, хотя и пришлось половину вина вылитьна его останки.
