Петроний Арбитр «Сатирикон»

LI.

     После  взаимных  пожеланий  доброго  здоровья  и  хорошего расположения

Трималхион посмотрел на Никерота и сказал:

     - А ты ведь бывал веселее на пиру; не знаю, почему ты  сегодня сидишь и

не  пикнешь? Прошу тебя, сделай мне  удовольствие,  расскажи,  что  с  тобой

приключилось?

     - Пусть минует меня всякая удача, - отвечал  тронутый любезностью друга

Никерот,-  если  я не ежеминутно радуюсь,  видя тебя  в добром расположении.

Поэтому  пусть  будет  весело, хоть  я и побаиваюсь  этих ученых  мужей: еще

засмеют. Впрочем, все  равно -  расскажу;  пусть хохочут: меня  от смеха  не

убудет. Да к тому же лучше вызвать смех, чем насмешку.

     "Эти изрекши слова", он рассказал следующее:

     - Когда я был еще рабом, жили мы в узком,  маленьком переулочке. Теперь

это  дом Гавиллы:  там,  попущением богов,  влюбился  я  в  жену трактирщика

Терентия;  вы, наверное, знаете  ее. Мелисса  Тарентинка,  такая  аппетитная

пышка! Но я, ей-богу, любил ее не из похоти, не для забавы, а за ее чудесный

нрав. Чего бы  я  у ней ни попросил - отказу нет. Заработает асс -  половину

мне. Я  отдавал ей все на сохранение и ни  разу  не был обманут. Ее сожитель

преставился в деревне. Потому я и так и сяк, и думал и гадал, как бы попасть

к ней. Ибо в нужде познаешь друга.

LXII.

     На   мое   счастье,   хозяин   по   каким-то   делам   уехал  в  Капую.

Воспользовавшись случаем, я уговорил нашего жильца проводить меня до  пятого

столба. Это был солдат, сильный как Орк. Двинулись мы после первых петухов -

луна вовсю  сияет,  светло,  как  днем.  Дошли  до  кладбища.  Приятель  мой

остановился  у  памятников,  а  я похаживаю, напевая, и считаю могилы. Потом

посмотрел на спутника; а он разделся и платье свое у дороги положил. У  меня

душа  в  пятки:  стою  ни жив ни мертв. А он обмочился вокруг одежды и вдруг

обернулся волком. Не думайте, что я шучу; ничьего богатства не возьму, чтобы

соврать.  Итак,  на  чем  я остановился? Да, превратился он в волка, завыл и

ударился в лес!

     Я спервоначала забыл, где я. Затем подошел, чтобы поднять его одежду, -

ан она  окаменела.  Если кто  тут перепугался  до  смерти, так это я. Однако

вытащил я  меч и всю  дорогу рубил тени, вплоть до  самого дома  моей милой.

Вошел я  белее  привидения.  Едва духа  не  испустил; пот с меня в три ручья

льет, глаза закатились; еле в себя пришел... Мелисса моя удивилась, почему я

так поздно.

     "Приди  ты раньше, - сказала она,  - ты  бы нам пособил;  огромный волк

ворвался в усадьбу и весь скот передушил: словно мясник,  кровь им выпустил.

Но хоть он и удрал, однако и ему не поздоровилось:  один из рабов копьем шею

ему проткнул".

     Как услыхал я это,  так уж и глаз сомкнуть не мог,  и  при первом свете

побежал быстрей ограбленного  трактирщика в дом нашего Гая. Когда поравнялся

с  местом,  где лежала окаменевшая  одежда, вижу: кровь  и  больше ничего...

Пришел я домой. Лежит мой солдат в постели, как бык, а врач лечит ему шею. Я

понял, что он оборотень, и  с тех пор куска хлеба съесть  с ним не мог, хоть

убейте  меня.  Всякий  волен  думать  о  моем  рассказе,  что  хочет,  но да

прогневаются на меня ваши гении, если я соврал.

LXIII.

     Все молчали, пораженные.

     -  Прости  меня, но  у  меня,  честное  слово,  волосы  дыбом  встали,-

заговорил  наконец Трималхион;-я  знаю, Никерот попусту  болтать не  станет.

Человек  он  верный  и  уж  никак не  болтун.  Да  и  я могу рассказать  вам

престрашную историю: она - что твой осел на крыше. Был я тогда эфебом,-  ибо

уж  с детских  лет жил в свое удовольствие.  И вот  умирает  любимчик нашего

хозяина, мальчик прелестный  по всем статьям, сущая жемчужина, ей-богу. В то

время  как мать-бедняжка оплакивала его, - а все мы сидели  вокруг тела носы

повесивши, - вдруг завизжали ведьмы, словно собаки зайца рвут. Был среди нас

каппадокиец, мужчина основательный, силач и храбрец, - мог разъяренного быка

поднять.  Он, вынув меч  и  обмотав руку плащом,  смело выбежал за  двери  и

пронзил насквозь женщину приблизительно  в этом  месте, -  да будет здорово,

где я трогаю. Мы слышали стоны, но - врать не хочу - ее самой не видали.

     Наш долговязый, вернувшись, бросился на кровать, и все тело у него было

покрыто подтеками,  словно  его ремнями  били, -  так  отделала его нечистая

сила. Мы, заперев двери, вернулись к нашей печальной  обязанности, но, когда

мать обняла тело сына, она нашла только соломенное чучело: ни внутренностей,

ни сердца - ничего! Конечно, ведьмы утащили тело мальчика и взамен подсунули

соломенного фофана. Уж вы извольте мне верить: есть женщины - ведьмы, ночные

колдуньи, которые все  вверх дном ставят. А  долговязый навсегда после этого

потерял краску в лице и через несколько дней умер в безумии.