Петроний Арбитр «Сатирикон»

L.

     Вся   челядь   громкими  рукоплесканиями  приветствовала  эту  штуку  и

единогласно возопила:-На здоровье Гаю! - повара же почтили стаканчиком вина,

а  также  поднесли  ему серебряный венок и кубок на блюде коринфской бронзы.

(Заметив), что Агамемнон внимательно  рассматривает  это  блюдо,  Трималхион

сказал:

     - Только у меня одного и есть настоящая коринфская бронза.

     Я ожидал, что он, по своему обыкновению, из хвастовства скажет, что ему

привозят сосуды прямо из Коринфа. Но вышло еще лучше.

     - Вы, возможно, спросите, как это так я один владею коринфской бронзой,

- сказал он. - Очень просто: медника,  у которого я покупаю, зовут Коринфом,

что  же еще может быть более  коринфского, чем то,  что делает Коринф? Но не

думайте, что я - невежда  необразованный: не знаю, откуда  эта  самая бронза

получилась. Когда  Илион был взят, Ганнибал, большой плут и мошенник, свалил

в  кучу все статуи - и золотые, и серебряные, и медные  - и кучу эту поджег.

Получился  сплав.  Ювелиры теперь пользуются  им и  делают чаши,  фигурки  и

блюда. Так, из многого - одно,  и образовалась коринфская бронза - ни то, ни

се.  Простите  меня, но я лично  предпочитаю стекло. Оно,  по крайности,  не

пахнет. Но по мне, оно было бы лучше золота, если бы не билось: в теперешнем

же виде оно, впрочем, недорого стоит.

LI.

     -  Однако  был  такой  стекольщик, который сделал небьющийся стеклянный

фиал. Он был допущен с даром  к  Цезарю  и,  попросив  фиал  обратно,  перед

глазами  Цезаря  бросил его на мраморный пол. Цезарь страшно перепугался. Но

стекольщик поднимает фиал,  погнувшийся,  словно  медная  ваза,  вытаскивает

из-за пояса молоток и преспокойно исправляет фиал. Сделав это, он вообразил,

что уже схватил Юпитера за бороду, в  особенности  когда  император  спросил

его:   "Знает   ли   еще  кто-нибудь  способ  изготовления  такого  стекла?"

Стекольщик, видите ли, и говорит, что  нет;  а  Цезарь  велел  ему  отрубить

голову;  потому  что,  если  бы  это  искусство  стало всем известно, золото

ценилось бы не дороже грязи.

LII.

     - Я теперь большой любитель серебра. У меня одних ведерных сосудов штук

около ста. На них вычеканено, как Кассандра  своих  сыновей  убивает;  детки

мертвенькие просто, как живые, лежат. Потом есть у меня жертвенная чаша, что

оставил мне один из моих хозяев; на ней Дедал  Ниобею  прячет  в  Троянского

коня.  А  бой  Петраита  с Гермеротом вычеканен у меня на бокалах, и все они

претяжелые. Я знаток в таких вещах, и это мне дороже всего.

     Пока он все это рассказывал, один из рабов уронил чашу.

     - Живо, - крикнул Трималхион, обернувшись, - отхлестай сам себя, раз ты

ротозей.

     Раб уже разинул рот, чтобы умолять о пощаде, но Трималхион перебил его:

     -  О чем ты  меня просишь? Словно я тебя трогаю? Советую тебе попросить

самого себя не быть ротозеем.

     Наконец, уступая  нашим  просьбам,  он простил  раба.  Освобожденный от

наказания стал обходить вокруг стола.

     - Воду за двери, вино на стол! - крикнул Трималхион.

     Мы  громко  одобрили остроумную  шутку, и пуще всех Агамемнон, знавший,

как надо  держать  себя,  чтобы удостоиться приглашения и на следующий  пир.

Довольный нашими восхвалениями, Трималхион стал  пить веселей. Скоро  он был

уже вполпьяна.

     -  А что,-сказал он,  - никто не просит  Фортунату поплясать? Поверьте,

лучше нее никто кордака не станцует.

     Тут сам он, подняв  руки над  головой,  принялся  изображать сирийского

мима, причем ему  подпевала  вся челядь:  "Пляши,  плешивый!". Я думаю, и на

середину  бы  он выбрался, если бы  Фортуната не шепнула ему что-то на  ухо:

должно быть,  она сказала,  что  не  подобают  его достоинству такие  низкие

забавы. Никогда  еще я  не видал  подобной  нерешительности;  он  то  боялся

Фортунаты, то поддавался своей природе.