Петроний Арбитр «Сатирикон»

XLVII.

     В  таком роде шла болтовня, пока не вернулся Трималхион. Он вытер пот с

лица, вымыл в душистой воде руки и сказал после недолгого молчания:

     - Извините, друзья, но  у  меня  уже несколько дней нелады с желудком -

врачи теряются в догадках. Облегчили меня гранатовая корка и хвойные шишки в

уксусе. Надеюсь, теперь мой желудок опять за ум возьмется. А то как забурчит

у меня в животе, подумаешь, бык заревел. Если и из вас кто надобность имеет,

так пусть  не  стесняется.  Никто  из нас не родился  запечатанным.  Я лично

считаю, что нет  большей муки,  чем  удерживаться. Этого  одного сам  Юпитер

запретить не может. Ты смеешься,  Фортуната? А кто мне  ночью спать не дает?

Никому в этом триклинии я не хочу мешать  облегчаться; да и врачи  запрещают

удерживаться, а если кому потребуется что-нибудь  посерьезнее, то за дверьми

все готово: сосуды, вода и прочие надобности. Поверьте мне, ветры попадают в

спинной  мозг и производят смятение во всем теле. Я  знавал  многих, которые

умерли оттого, что не решались в этом деле правду говорить.

     Мы  благодарили  его  за снисходительность  и  любезность  и  усиленной

выпивкой  старались скрыть душивший  нас смех. Но мы не подозревали, что еще

не прошли, как  говорится,  и  полпути до  вершины всех здешних  роскошеств.

Когда со стола, под звуки музыки,  убрали посуду, в триклиний  привели  трех

белых  свиней в намордниках и с колокольчиками на шее.  Номенклатор объявил,

что  это  -  двухлетка, трехлетка  и  шестилетка.  Я  вообразил, что  пришли

фокусники, и свиньи, как это бывает в цирках, станут выделывать какие-нибудь

штуки. Но Трималхион рассеял недоумение:

     -  Которую  из них вы хотите  сейчас увидеть на столе? -  спросил он, -

потому  что петухов, Пенфеево рагу прочую дребедень и  мужики изготовят; мои

же повара привыкли целого быка зараз на вертеле жарить.

     Далее он велел позвать  повара и,  не  ожидая  нашего выбора,  приказал

заколоть самую старшую.

     - Ты из которой декурии? - повысив голос, спросил он.

     - Из сороковой, - отвечал повар.

     - Тебя купили или же ты родился в доме?

     -  Ни то, ни другое, - отвечал  повар, - я  достался тебе  по завещанию

Пансы.

     - Смотри же, хорошо приготовь ее. А не то  я тебя в  декурию  посыльных

разжалую.

     Повар, познавший таким образом могущество своего господина, повел  свою

жертву на кухню.

     ХLVIII. Трималхион же, любезно обратившись к нам, сказал:

     - Если  вино вам  не нравится,  я скажу, чтобы переменили;  а вас прошу

придать ему вкус своей беседой. По милости богов я ничего не покупаю, а все,

от  чего  слюнки  текут,  произрастает в одном  моем  пригородном  поместье,

которого  я даже еще и  не  видел.  Говорят,  оно граничит  с  Террациной  и

Тарентом. Теперь я хочу  соединить свою землицу с Сицилией, чтобы,  если мне

вздумается  в  Африку проехаться, все  время  по  своим  водам  плавать.  Но

расскажи нам, Агамемнон, какую такую речь ты  сегодня произнес? Я хотя лично

дел  и не веду, тем не  менее  для домашнего употребления красноречию все же

обучался: не думай, пожалуйста, что я пренебрегаю учением. Теперь у меня две

библиотеки:  одна греческая, другая латинская. Скажи  поэтому,  если  любишь

меня, сущность твоей речи.

     - Богатый и бедняк были врагами ,- начал Агамемнон.

     - Бедняк? Что это такое? - перебил его Трималхион.

     - Остроумно, - похвалил его  Агамемнон  и изложил  затем  содержание не

помню какой контроверсии.

     - Если это уже  случилось, - тотчас же заметил Трималхион,- то об  этом

нечего и спорить. Если же этого не было - тогда и подавно.

     Это и многое другое было встречено всеобщим одобрением.

     - Дражайший  Агамемнон,- продолжал между тем  Трималхион,-  прошу тебя,

расскажи нам  лучше о странствованиях Улисса, как ему  Полифем палец щипцами

вырвал, или о двенадцати подвигах Геркулеса. Я еще в детстве об этом читал у

Гомера. А то  еще  видал  я  Кумскую Сивиллу в бутылке. Дети ее  спрашивали:

"Сивилла, чего тебе надо?", а она в ответ: "Помирать надо".

     ХLIX.  Трималхион  все  еще  разглагольствовал, когда  подали  блюдо  с

огромной  свиньей,  занявшее   весь  стол.  Мы  были  поражены  быстротой  и

поклялись, что даже куренка в  такой  небольшой срок вряд  ли  зажарить, тем

более  что  эта  свинья  нам  показалась  по  величине  превосходившей  даже

съеденного  незадолго  перед  тем   вепря.  Но  Трималхион  все  пристальнее

присматривался к ней:

     -  Как?  Как?-вскричал он,- свинья не  выпотрошена?  Честное  слово, не

выпотрошена! Позвать, позвать сюда повара!

     К столу подошел опечаленный  повар и  заявил, что он забыл  выпотрошить

свинью.

     -  Как  это  так забыл?  -  заорал  Трималхион.-  Подумаешь,  он  забыл

подсыпать перцу или тмину! Раздевайся.

     Без промедления повара раздели, и он с  печальным видом стал между двух

истязателей. Все стали просить за него, говоря:

     - Это бывает. Пожалуйста, прости его; если он еще раз сделает, никто из

нас не станет за него просить.

     Один я только  поддался  порыву  неумолимой  жестокости и шепнул на ухо

Агамемнону:

     -  Этот раб,  вероятно, большой  негодяй!  Как  это забыть  выпотрошить

свинью? Я бы не простил, если бы он даже с рыбой что-нибудь подобное сделал.

     Но Трималхион рассмеялся и сказал:

     - Ну, если ты такой беспамятный, вычисти-ка эту свинью сейчас, на наших

глазах.

     Повар снова надел тунику и, вооружившись ножом, дрожащей рукой полоснул

свинью по  брюху крест накрест.  И  сейчас же из прореза,  поддаваясь  своей

тяжести, градом посыпались кровяные и жареные колбасы.