Петроний Арбитр «Сатирикон»

XLIV.

     Так разглагольствовал Филерот, а вот так Ганимед:

     - Говорите вы все ни к селу ни к городу; почему никто не побеспокоится,

что ныне хлеб кусаться  стал? Честное слово, я сегодня хлеба найти не мог. А

засуха-то все по-прежнему!  Целый год голодаем. Эдилы, - чтоб им пусто было!

- с пекарями  стакнулись. Да, "ты - мне, я - тебе". А бедный народ страдает,

а этим обжорам всякий  день сатурналии. Эх, если бы у нас были еще  те львы,

которых я застал, когда  только  что приехал из  Азии! Вот это была жизнь!..

Так били этих кикимор, что они узнали, как Юпитер сердится. Помню я Сафиния!

Жил он (я еще мальчишкой был) вот  тут, у старых ворот: перец, а не человек!

Когда шел, земля под ним горела! Зато прямой! Зато надежный! И друзьям друг!

С таким можно впотьмах в  морру  играть. А  посмотрели  бы  вы его в  курии!

Иного, бывало, так отбреет! А говорил без вывертов, напрямик. Когда вел дело

на  форуме, голос его гремел,  как  труба, и никогда при этом не потел  и не

плевался.  Думаю, что  это ему  от богов дано было. А как любезно отвечал на

поклон! Всех  по  именам  звал,  ну, словно один  из нас. В те поры хлеб  не

дороже грязи  был. Купишь его  на асе - вдвоем не съесть;  теперь  же  он не

больше бычьего  глаза. Нет! нет!  с каждым днем все хуже;  город наш, словно

телячий хвост, назад  растет!  Да кто  виноват, что у нас эдил трехгрошовый,

которому асс дороже нашей  жизни. Он втихомолку над нами  подсмеивается. А в

день получает больше, чем иной по отцовскому завещанию. Уж я-то знаю, за что

он  получил  тысячу  золотых; будь  мы  настоящими мужчинами,  ему бы не так

привольно  жилось. Нынче  народ: дома - львы, на  людях  - лисицы. Что же до

меня, то  я  проел всю одежонку,  и, если дороговизна продлится,  придется и

домишки мои продать. Что же это будет, если ни боги, ни люди не сжалятся над

нашей колонией? Чтобы мне не  видать радости от семьи, если  я не думаю, что

беда  ниспослана  нам  небожителями. Никто  небо  за небо не считает,  никто

постов не блюдет, никто  Юпитера в грош не ставит. В  прежнее время выходили

именитые матроны босые, с распущенными волосами, на холм  и с чистым сердцем

вымаливали воды у Юпитера; и немедленно лил дождь как из ведра. Сразу же или

никогда. И все возвращались мокрые как мыши: но такие вещи ныне не в обычае.

А теперь у богов ноги не ходят из-за нашего неверия. Поля заброшены...

     ХLV- Пожалуйста, - сказал Эхион-лоскутник,- выражайся приличнее. "Раз -

так, раз  -  этак"  ,-  как сказал мужик, потеряв  пегую  свинью.  Чего  нет

сегодня,  то  будет  завтра:  в том вся жизнь  проходит.  Ничего лучше нашей

родины  нельзя было  бы найти,  если бы жители здесь  были людьми. Но не она

одна страдает  в нынешнее время. Нечего привередничать: все под  одним небом

живем.  Попади  только  на чужбину,  так  начнешь  уверять, что у нас свиньи

жареные разгуливают. Вот, например,  будут нас угощать на  праздники три дня

подряд превосходными гладиаторскими играми; выступит труппа не какого-нибудь

ланисты, а несколько  настоящих вольноотпущенников. И Тит наш - широкая душа

и горячая голова: так или этак,  а ублажить сумеет, уж я знаю: я у него свой

человек.  Он ничего  не  делает вполсилы;  оружие будет дано первостатейное;

удирать  - ни-ни;  сражайся  посередке, чтобы всему  амфитеатру видно  было;

средств у него  хватит: 30.000.000  сестерциев  ему  досталось, как отец его

помер. Если он и  400.000 выбросит, мошна его даже  и  не почувствует,  а он

увековечит свое имя. У него уже есть несколько  парней, и женщина-эсседария,

и  Гликонов  казначей,  которого  накрыли,  когда  он  забавлялся  со  своей

госпожой. Увидишь, как народ  разделится: одни  будут за ревнивца, другие за

любезника. Ну и  Гликон! Грошовый человечишка!  Отдает зверям  казначея. Это

значит  выставить  себя  на посмешище.  Разве раб  виноват? Делает, что  ему

велят.  Скорей бы следовало  посадить  быку на рога эту  ночную вазу. Но так

всегда:  кто  не  может по  ослу,  тот  бьет  по седлу.  И  как  мог  Гликон

вообразить, что из Гермогенова отродья  выйдет что-нибудь путное? Тот мог бы

коршуну  на  лету когти подстричь. От змеи не  родится  канат. Гликон,  один

Гликон  внакладе:  на всю жизнь пятно на нем останется, и  разве  смерть его

смоет! Но всякий сам себе грешен.  Да вот еще: есть у меня предчувствие, что

Маммея нам  скоро пир  задаст,  - там-то уж и мне,  и моим  по  два  динария

(достанется). Если он сделает это, то Норбану уже не бывать любимцем народа:

вот  увидите,  что он теперь  обгонит его на  всех парусах. Да и вообще, что

хорошего сделал нам Норбан? Дал гладиаторов дешевых, полудохлых, - дунешь на

них,  и  повалятся; и бестиариев  видывал я  получше;  всадники,  которых он

выставил на убой, - точь-в-точь человечки с ламповой крышки! Сущие  цыплята:

один - увалень, другой -  кривоногий; а  тертиарий-то! За мертвеца мертвец с

подрезанными  жилами.  Пожалуй,  еще  фракиец был  ничего  себе:  дрался  по

правилам.  Словом,  всех  после  секли;  а  вся  публика  кричала: "Наддай!"

Настоящие  зайцы.  Он  скажет:  "Я  вам устроил  игры",  а я ему: "Я мы тебе

хлопаем". Посчитай и увидишь, что я тебе больше  даю,  чем  от тебя получаю.

Рука руку моет

     ХLVI. - Мне кажется, Агамемнон, ты хочешь сказать: "Чего тараторит этот

надоеда?" Но  почему же  ты, наш записной оратор, ничего  не говоришь? Ты не

нашего десятка, вот и смеешься над речами бедных людей. Мы-то  знаем, что ты

от  большой учености свихнулся.  Но это  не беда.  Уж  когда-нибудь  я  тебя

уговорю приехать ко мне  на  виллу,  посмотреть  наш  домишко;  найдется чем

перекусить:  яички,  курочка.  Хорошо  будет, хоть  в  этом  году  погода  и

испортила  весь урожай. А все-таки разыщем, чем  червячка  заморить. Потом и

ученик тебе  растет  -  мой  парнишка. Он уже арифметику знает. Вырастет,  к

твоим  услугам будет.  И теперь все свободное время  не поднимает  головы от

таблиц; умненький он у меня и  поведения хорошего,  только очень  уж птицами

увлекается. Я уже трем щеглам головы свернул и  сказал,  что их ласка съела.

Но  он  нашел  другие забавы и  охотно  рисует. Кроме  того,  начал  он  уже

греческий учить, да и за латынь принялся неплохо, хотя  учитель  его слишком

уж стал самодоволен,  не сидит на одном месте. Приходит и просит дать книгу,

а сам работать не  желает. Есть у него и другой учитель, не из очень ученых,

да  зато  старательный,  учит и  тому,  чего сам знает.  Он приходит  к  нам

обыкновенно по  праздникам и всем доволен, что ему ни  дай. Недавно  я купил

сыночку несколько книг с красными строками: хочу,  чтобы он  понюхал немного

законы для  ведения домашних дел. Занятие это хлебное.  В словесности он уже

достаточно испачкался. Если ему ему опротивеет, я  его какому-нибудь ремеслу

обучу: отдам, например, в  цирюльники, в  глашатаи или, скажем,  в стряпчие.

Это у  него одна смерть  отнять  может. Каждый день  я  ему  твержу: "Помни,

первенец: все, что учишь, для себя  учишь.  Посмотри на Филерона, стряпчего:

если бы он не  учился -  давно бы  с  голоду подох. Не так еще давно кули на

спине таскал, теперь с самим Норбаном потягаться  может. Наука - это клад, и

искусный человек никогда не пропадет".