100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Выбор пищи; выбор климата и места; третье, в чем ни за что не следуетошибиться, есть выбор своего способа отдыха. И здесь, смотря по тому,насколько дух есть sui generis, пределы ему дозволенного, т. е. полезного,очень узки. В моем случае всякое чтение принадлежит к моему отдыху:следовательно, к тому, что освобождает меня от себя, что позволяет мнегулять по чужим наукам и чужим душам - чего я не принимаю уже всерьез.Чтение есть для меня отдых именно от моей серьезности. В глубоко рабочеевремя у меня не видать книг: я остерегся бы позволить кому-нибудь вблизименя говорить или даже думать. А это и называю я читать... Заметили ли вы,что в том глубоком напряжении, на какое беременность обрекает дух и всущности весь организм, всякая случайность, всякий род раздражения извневлияют слишком болезненно, "поражают" слишком глубоко? Надо по возможностиустранить со своего пути случайность, внешнее раздражение; нечто вродесамозамуровывания принадлежит к первым мудрым инстинктам духовнойбеременности. Позволю ли я чужой мысли тайно перелезть через стену? - А этои называлось бы читать... За временем работы и ее плодов следует времяотдыха: ко мне тогда, приятные, умные книги, которых я только что избегал! -Будут ли это немецкие книги?.. Я должен отсчитать полгода назад, чтобыпоймать себя с книгой в руке. Но что же это была за книга? - Прекрасноеисследование Виктора Брошара, les Sceptiques Grecs, в котором хорошоиспользованы и мои Laertiana. Скептики - это единственный достойный уважениятип среди от двух- до пятисмысленной семьи философов!.. Впрочем, я почтивсегда нахожу убежище в одних и тех же книгах, в небольшом их числе, именнов доказанных для меня книгах. Мне, быть может, не свойственно читать много имногое: читальная комната делает меня больным. Мне не свойственно такжемного и многое любить. Осторожность, даже враждебность к новым книгам скореепринадлежит к моему инстинкту, чем "терпимость", "largeur du coeur" и прочая"любовь к ближнему"... Я всегда возвращаюсь к небольшому числу старшихфранцузов: я верю только во французскую культуру и считаю недоразумениемвсе, что кроме нее называется в Европе "культурой", не говоря уже о немецкойкультуре... Те немногие случаи высокой культуры, которые я встречал вГермании, были все французского происхождения, прежде всего госпожа КозимаВагнер, самый ценный голос в вопросах вкуса, какой я когда-либо слышал. -Что я не читаю Паскаля, но люблю как самую поучительную жертву христианства,которую медленно убивали сначала телесно, потом психологически, люблю какцелую логику ужаснейшей формы нечеловеческой жестокости; что в моем духе,кто знает? должно быть, и в теле есть нечто от причудливости Монтеня; чтомой артистический вкус не без злобы встает на защиту имен Мольера, Корнеля иРасина против дикого гения, каков Шекспир, - все это в конце концов неисключает возможности, чтобы и самые молодые французы были для меняочаровательным обществом. Я отнюдь не вижу, в каком столетии истории можнобыло бы собрать столь интересных и вместе с тем столь деликатных психологов,как в нынешнем Париже: называю наугад - ибо их число совсем не мало -господа Поль Бурже, Пьер Лоти, Жип, Мельяк, Анатоль Франс, Жюль Леметр или,чтобы назвать одного из сильной расы, истого латинянина, которому я особеннопредан, - Ги де Мопассан. Я предпочитаю это поколение, между нами говоря,даже их великим учителям, которые все были испорчены немецкой философией(господин Тэн, например, Гегелем, которому он обязан непониманием великихлюдей и эпох). Куда бы ни простиралась Германия, она портит культуру.Впервые война "освободила" дух во Франции... Стендаль, одна из самыхпрекрасных случайностей моей жизни - ибо все, что в ней составляет эпоху,принес мне случай и никогда рекомендация, - совершенно неоценим с егопредвосхищающим глазом психолога, с его схватыванием фактов, котороенапоминает о близости величайшего реалиста (ex ungue Napoleonem); наконец, иэто немалая заслуга, как честный атеист - редкая и почти с трудомотыскиваемая во Франции species - надо воздать должное Просперу Мериме...Может быть, я и сам завидую Стендалю? Он отнял у меня лучшую остротуатеиста, которую именно я мог бы сказать: "Единственное оправдание для Богасостоит в том, что он не существует"... Я и сам сказал где-то: что было досих пор самым большим возражением против существования? Бог...
Высшее понятие о лирическом поэте дал мне Генрих Гейне. Тщетно ищу я вовсех царствах тысячелетий столь сладкой и страстной музыки. Он обладал тойбожественной злобой, без которой я не могу мыслить совершенства, - яопределяю ценность людей, народов по тому, насколько неотделим их бог отсатира. - И как он владел немецким языком! Когда-нибудь скажут, что Гейне ия были лучшими артистами немецкого языка - в неизмеримом отдалении от всего,что сделали с ним просто немцы. - С Манфредом Байрона должны меня связыватьглубокие родственные узы: я находил в себе все эти бездны - в тринадцать летя был уже зрел для этого произведения. У меня нет слов, только взгляд длятех, кто осмеливается в присутствии Манфреда произнести слово "Фауст". Немцынеспособны к пониманию величия: доказательство - Шуман. Я сочинил намеренно,из злобы к этим слащавым саксонцам контрувертюру к Манфреду, о которой Гансфон Бюлов сказал, что ничего подобного он еще не видел на нотной бумаге: чтоэто как бы насилие над Евтерпой. - Когда я ищу свою высшую формулу дляШекспира, я всегда нахожу только то, что он создал тип Цезаря. Подобныхвещей не угадывают - это есть или этого нет. Великий поэт черпает только изсвоей реальности - до такой степени, что наконец он сам не выдерживаетсвоего произведения... Когда я бросаю взгляд на своего Заратустру, я полчасахожу по комнате взад и вперед, неспособный совладать с невыносимым приступомрыданий. - Я не знаю более разрывающего душу чтения, чем Шекспир: что долженвыстрадать человек, чтобы почувствовать необходимость стать шутом! -Понимают ли Гамлета? Не сомнение, а несомненность есть то, что сводит сума... Но для этого надо быть глубоким, надо быть бездною, философом, чтобытак чувствовать... Мы все боимся истины... И я должен признаться в этом; яинстинктивно уверен в том, что лорд Бэкон есть родоначальник и саможиводерэтого самого жуткого рода литературы, - что мне до жалкой болтовниамериканских плоских и тупых голов? Но сила к самой могучей реальностиобраза не только совместима с самой могучей силой к действию, к чудовищномудействию, к преступлению - она даже предполагает ее. Мы знаем далеко недостаточно о лорде Бэконе, первом реалисте в великом значении слова, чтобызнать, что он делал, чего хотел, что пережил в себе... К черту, господакритики! Если предположить, что я окрестил Заратустру чужим именем, напримерименем Рихарда Вагнера, то не хватило бы остроумия двух тысячелетий на то,чтобы узнать в авторе "Человеческого, слишком человеческого" провидцаЗаратустры...
