Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

ПОЧЕМУ Я ТАК УМЁН

     Почему  я о  некоторых вещах знаю больше?  Почему я вообще так умён?  Я

никогда  не думал над  вопросами, которые не  являются таковыми, - я себя не

расточал. - Настоящих религиозных затруднений, например, я не знаю по опыту.

От меня совершенно ускользнуло, как я мог бы быть "склонным ко греху". Точно

так же у меня нет надёжного критерия для того,  что такое угрызение совести:

по тому,  что судачат на сей счёт, угрызение совести не  представляется  мне

чем-то  достойным уважения... Я не хотел бы  отказываться от  поступка после

его  совершения,   я   предпочёл   бы  совершенно  исключить  дурной  исход,

последствия из вопроса  о  ценности.  При дурном исходе слишком легко теряют

верный глаз на  то, что сделано; угрызение совести представляется мне своего

рода "дурным глазом". Чтить тем выше то, что не удалось, как раз потому, что

оно  не удалось,  -  это уже  скорее  принадлежит  к моей  морали. -  "Бог",

"бессмертие  души",  "искупление", "потусторонний  мир" - сплошные  понятия,

которым  я  никогда не дарил ни внимания, ни времени, даже ребёнком,  - быть

может, я  никогда  не  был достаточно  ребёнком для этого? -  Я  знаю атеизм

отнюдь не  как  результат, ещё меньше как  событие; он разумеется у  меня из

инстинкта. Я слишком  любопытен, слишком загадочен, слишком  надменен, чтобы

позволить  себе  ответ, грубый, как  кулак. Бог и  есть  грубый, как  кулак,

ответ,  неделикатность по отношению к  нам, мыслителям,  - в  сущности, даже

просто  грубый, как  кулак, запрет  для нас:  вам  нечего  думать!.. Гораздо

больше  интересует  меня  вопрос,   от  которого  больше  зависит  "спасение

человечества",  чем  от  какой-нибудь  теологической курьезности:  вопрос  о

питании. Для обиходного употребления можно сформулировать его таким образом:

"как  должен именно ты  питаться,  чтобы  достигнуть своего максимума  силы,

virtu в стиле Ренессанс, добродетели,  свободной от  моралина?" - Мои  опыты

здесь из ряда вои плохи; я изумлен, что  так поздно внял  этому вопросу, так

поздно научился из этих опытов "разуму". Только совершенная негодность нашей

немецкой культуры  - ее  "идеализм" - объясняет  мне до  некоторой  степени,

почему я  именно здесь отстал до  святости. Эта  "культура", которая наперед

учит  терять   из  виду   реальности,   чтобы   гнаться   за   исключительно

проблематическими,   так   называемыми  "идеальными"  целями,   например  за

"классическим образованием", - как будто уже не осуждено наперед  соединение

в  одном понятии  "классического"  и "немецкого"!  Более того, это действует

увеселительно   -  представьте  себе   "классически   образованного"  жителя

Лейпцига! - В самом деле, до  самого  зрелого возраста  я всегда  ел плохо -

выражаясь морально, "безлично", "бескорыстно", "альтруистически", - на благо

поваров  и прочих братьев во  Христе. Я  очень серьезно  отрицал,  например,

благодаря  лейпцигской  кухне,   одновременно   с   началом  моего  изучения

Шопенгауэра (1865), свою "волю к жизни". В целях недостаточного питания  еще

испортить себе и  желудок  - эту проблему названная кухня разрешает, как мне

казалось,  удивительно счастливо. (Говорят, 1866 год внес сюда перемену.) Но

немецкая кухня вообще - чего только нет  у нее  на совести! Суп перед обедом

(еще в венецианских поваренных книгах XVI века это называлось alla tedesca);

вареное мясо,  жирно и мучнисто приготовленные овощи; извращение мучных блюд

в пресс-папье! Если прибавить к этому еще прямо скотскую потребность в питье

после еды  старых,  отнюдь не  одних  только старых  немцев,  то  становится

понятным  происхождение  немецкого  духа  -  из  расстроенного  кишечника...

Немецкий дух есть несварение,  он ни с чем не справляется. - Но и английская

диета, которая по  сравнению с немецкой и даже французской кухней есть нечто

вроде "возвращения к природе", именно к каннибализму, глубоко противна моему

собственному инстинкту; мне  кажется, что она дает духу тяжелые ноги  - ноги

англичанок... Лучшая кухня - кухня Пьемонта. - Спиртные напитки  мне вредны;

стакана вина или пива в день  вполне достаточно, чтобы сделать  мне из жизни

"юдоль скорби", -  в Мюнхене живут мои антиподы. Если даже предположить, что

я  несколько поздно  понял  это, все-таки я  переживал это с самого  раннего

детства. Мальчиком  я  думал,  что потребление вина,  как и курение  табака,

вначале есть только  суета молодых людей, позднее -  дурная  привычка. Может

быть, в этом терпком суждении виновно также наумбургское вино. Чтобы верить,

что  вино просветляет, для этого я должен был  бы быть  христианином,  стало

быть, верить в то, что является для меня абсурдом. Довольно странно, что при

этой крайней способности  расстраиваться от малых, сильно  разбавленных  доз

алкоголя я становлюсь почти  моряком, когда  дело идет о сильных  дозах. Еще

мальчиком  вкладывал я  в это свою смелость. Написать  и также  переписать в

течение  одной ночи  длинное латинское  сочинение,  с  честолюбием  в  пере,

стремящимся  подражать  в строгости и  сжатости  моему образцу Саллюстию,  и

выпить  за латынью  грог  самого  тяжелого  калибра  - это,  в  бытность мою

учеником  почтенной Шульпфорты, вовсе не противоречило моей физиологии, быть

может,  и  физиологии  Саллюстия, что  бы ни думала  на сей  счет  почтенная

Шульпфорта... Позже, к середине жизни, я восставал, правда,  все решительнее

против всяких  "духовных" напитков:  я, противник  вегетарианства  по опыту,

совсем как  обративший меня Рихард  Вагнер, могу  вполне серьезно советовать

всем более духовным натурам безусловное воздержание от алкоголя.  Достаточно

воды... Я  предпочитаю местности,  где есть возможность черпать  из  текущих

родников (Ницца, Турин, Сильс); маленький стакан следует  всюду за мною, как

собака. In vino veritas: кажется, и здесь я опять не согласен со  всем миром

в  понятии  "истины"  -  для  меня  дух носится  над  водою... Еще несколько

указаний из моей морали.  Сытный обед переваривается легче небольшого обеда.

Приведение  в действие  желудка, как  целого, есть первое  условие  хорошего

пищеварения.  Величину  своего желудка надо  знать. По  той  же  причине  не

следует советовать тех продолжительных обедов, которые я называю прерванными

жертвенными торжествами, -  таковы обеды  за table d'hote. - Никаких ужинов,

никакого кофе: кофе омрачает. Чай только утром полезен. Немного, но крепкий;

чай  очень вреден и делает больным на  целый день, если  он  на один  градус

слабее нужного.  У каждого здесь своя мера, часто в самых узких и деликатных

границах. В очень раздражающем  климате не  следует  советовать чай сначала:

нужно  начинать за час до чаю чашкой густого,  очищенного  от масла какао. -

Как можно меньше сидеть; не доверять  ни одной мысли, которая не родилась на

воздухе и  в свободном движении - когда и мускулы  празднуют  свой праздник.

Все предрассудки  происходят от кишечника. - Сидячая  жизнь - я  уже говорил

однажды - есть истинный грех против духа святого. 

     2

     С вопросом о питании тесно связан вопрос  о месте и климате.  Никто  не

волен жить где угодно; а кому  суждено решать великие задачи, требующие всей

его силы, тот даже весьма ограничен в выборе. Климатическое влияние на обмен

веществ, его замедление и ускорение, заходит так далеко, что  ошибка в месте

и климате может не  только сделать человека чуждым его задаче, но даже вовсе

скрыть от него эту  задачу:  он никогда не увидит ее. Животный vigor никогда

не станет в нем настолько большим, чтобы было достигнуто то чувство свободы,

наполняющей дух, когда человек  признает: это могу я один...  Обратившейся в

привычку,  самой  малой вялости кишечника вполне достаточно,  чтобы из гения

сделать нечто посредственное,  нечто  "немецкое"; одного  немецкого  климата

достаточно,  чтобы  лишить  мужества  сильный,   даже  склонный  к  героизму

кишечник. Темп  обмена веществ стоит  в прямом  отношении  к подвижности или

слабости  ног духа;  ведь сам "дух"  есть  только род  этого обмена веществ.

Пусть сопоставят места, где есть и были богатые  духом люди,  где остроумие,

утонченность, злость  принадлежали  к счастью,  где гений  почти  необходимо

чувствовал  себя  дома:  они  имеют все замечательно  сухой  воздух.  Париж,

Прованс, Флоренция, Иерусалим, Афины  - эти имена  о чем-нибудь  да говорят:

гений обусловлен сухим воздухом, чистым небом -  стало быть, быстрым обменом

веществ, возможностью всегда  вновь доставлять себе  большие, даже  огромные

количества силы.  У меня перед глазами случай, где значительный и склонный к

свободе  дух  только  из-за  недостатка  инстинкта-тонкости в  климатическом

отношении сделался узким, кропотливым специалистом и брюзгой. Я и сам мог бы

в конце концов обратиться в  такой случай, если бы болезнь не принудила меня

к разуму, к  размышлению о разуме в реальности. Теперь, когда я,  вследствие

долгого    упражнения,   отмечаю   на   себе   влияния    климатического   и

метеорологического происхождения, как на тонком и верном инструменте, и даже

при коротком путешествии, скажем, из Турина  в Милан вычисляю физиологически

на себе перемену в градусах влажности воздуха,  теперь я со страхом думаю  о

том зловещем факте, что моя жизнь до последних десяти лет, опасных для жизни

лет,  всегда  протекала  в  неподобающих  и  как  раз  для  меня   запретных

местностях.  Наумбург, Шульпфорта, Тюрингия вообще, Лейпциг, Базель, Венеция

-  все  это  несчастные места  для моей  физиологии. Если у меня вообще  нет

приятного воспоминания обо всем моем детстве и юности, то было  бы глупостью

приписывать  это так называемым  моральным  причинам, - например бесспорному

недостатку удовлетворительного  общества:  ибо  этот недостаток существует и

теперь,  как он существовал всегда, но  не мешал мне  быть бодрым и  смелым.

Невежество  in  physiologicis -  проклятый  "идеализм" - вот  действительная

напасть в  моей  жизни,  лишнее и  глупое в ней,  нечто, из  чего не выросло

ничего  доброго,  с  чем нет примирения, чему нет  возмещения. Последствиями

этого   "идеализма"   объясняю   я   себе    все   промахи,    все   большие

инстинкты-заблуждения  и   "скромности"  в   отношении  задачи  моей  жизни,

например, что я стал филологом - почему по меньшей мере не врачом или вообще

чем-нибудь раскрывающим  глаза?  В базельскую пору вся моя духовная диета, в

том  числе распределение дня, была совершенно бессмысленным злоупотреблением

исключительных сил, без какого-либо покрывающего их трату притока, без мысли

о потреблении и  возмещении. Не было никакого более тонкого эгоизма, не было

никакой  охраны повелительного инстинкта; это было приравнивание себя к кому

угодно, это было  "бескорыстие",  забвение  своей дистанции - нечто,  чего я

себе никогда не  прощу. Когда я пришел почти к концу, именно  потому, что  я

пришел  почти к концу, я стал размышлять об этой основной неразумности своей

жизни - об "идеализме". Только болезнь привела меня к разуму.