Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

     7

     Иное дело  война. Я по-своему  воинствен. Нападать принадлежит  к  моим

инстинктам. Уметь быть  врагом, быть врагом - это предполагает, быть  может,

сильную натуру, во всяком случае это обусловлено в каждой сильной натуре. Ей

нужны  сопротивления,  следовательно,  она  ищет сопротивления:  агрессивный

пафос  так  же необходимо принадлежит  к  силе,  как  мстительные  последыши

чувства к  слабости.  Женщина,  например,  мстительна:  это  обусловлено  её

слабостью, как и её чувствительность к чужой беде.  - Сила нападающего имеет

в  противнике,  который  ему нужен, своего  рода  меру,  всякое  возрастание

проявляется в искании более сильного противника - или проблемы: ибо философ,

который воинствен, вызывает и проблемы на поединок. Задача  не  в том, чтобы

победить вообще сопротивление, но преодолеть такое сопротивление, на которое

нужно затратить всю свою силу, ловкость и умение владеть оружием, -  равного

противника... Равенство  перед врагом есть первое условие честной дуэли. Где

презирают, там  нельзя вести  войну;  где повелевают, где  видят  нечто ниже

себя,  там не должно быть войны. - Мой праксис  войны  выражается  в четырёх

положениях.  Во-первых: я нападаю только на вещи,  которые  победоносны, - я

жду, когда они при случае будут победоносны. Во-вторых: я  нападаю только на

вещи, против которых я не нашёл бы союзников, где я стою один - где я только

себя компрометирую...  Я никогда публично не сделал ни  одного шага, который

не  компрометировал  бы:  это  мой  критерий  правильного  образа  действий.

В-третьих: я никогда не нападаю  на личности - я  пользуюсь личностью только

как сильным увеличительным  стеклом,  которое может сделать очевидным общее,

но ускользающее и  трудноуловимое  бедствие. Так  напал я на Давида Штрауса,

вернее, на успех его дряхлой книги у немецкого "образования", - так поймал я

это образование с поличным... Так напал я  на Вагнера, точнее,  на лживость,

на  половинчатый инстинкт нашей "культуры", которая смешивает  утончённых  с

богатыми, запоздалых с великими. В-четвёртых: я нападаю только  на вещи, где

исключено всякое  различие  личностей,  где  нет  никакой  подоплёки  дурных

опытов. Напротив, нападение есть для  меня доказательство доброжелательства,

при  некоторых  обстоятельствах  даже  благодарности. Я  оказываю  честь,  я

отличаю тем, что связываю своё имя с вещью, с личностью: за или против - это

мне безразлично. Если  я веду войну  с христианством, то это  подобает  мне,

потому что с этой стороны я не переживал никаких фатальностей и стеснений, -

самые убеждённые христиане всегда были ко мне благосклонны. Я сам, противник

христианства de rigueur, далёк от того, чтобы мстить отдельным лицам  за то,

что является судьбой тысячелетий. 

     8

     Могу ли  я  осмелиться указать ещё  одну, последнюю черту  моей натуры,

которая в  общении с  людьми причиняет мне  немалые затруднения? Мне присуща

совершенно жуткая  впечатлительность инстинкта  чистоты, так что близость  -

что говорю я? -  самое сокровенное, или "потроха", всякой души я воспринимаю

физиологически -  обоняю... В этой впечатлительности -  мои  психологические

усики, которыми я ощупываю и овладеваю  всякой тайною: большая скрытая грязь

на   дне   иных  душ,  обусловленная,   быть   может,  дурной   кровью,   но

замаскированная  побелкой воспитания,  становится  мне  известной почти  при

первом соприкосновении. Если мои наблюдения правильны, такие не примиримые с

моей чистоплотностью натуры относятся в  свою  очередь с предосторожностью к

моему отвращению: но от этого  они не становятся благоухающими... Как я себя

постоянно приучал  -  крайняя чистота в отношении себя  есть предварительное

условие  моего  существования,  я  погибаю в нечистых условиях, - я  как  бы

плаваю, купаюсь  и  плескаюсь  постоянно в  светлой воде  или в каком-нибудь

другом совершенно прозрачном и блестящем элементе. Это делает мне из общения

с  людьми немалое испытание терпения; моя гуманность состоит не в том, чтобы

сочувствовать  человеку, как он есть,  а в том,  чтобы  переносить само  это

сочувствие  к  нему... Моя  гуманность есть постоянное самопреодоление. - Но

мне  нужно  одиночество,  я  хочу сказать,  исцеление,  возвращение  к себе,

дыхание свободного, лёгкого, играющего  воздуха... Весь мой  Заратустра есть

дифирамб  одиночеству,  или,  если  меня поняли, чистоте...  К  счастью,  не

чистому безумству. - У кого есть глаза для красок, тот назовёт его алмазным.

-   Отвращение  к  человеку,   к  "отребью"  было   всегда  моей  величайшей

опасностью...  Хотите послушать слова, в которых Заратустра говорит  о своём

освобождении от отвращения?

     Что же случилось со мной?  Как избавился  я от отвращения? Кто омолодил

мой взор? Как вознёсся я на высоту, где отребье не сидит уже у источника?

     Разве  не  само моё  отвращение  создало  мне крылья и силы,  угадавшие

источник? Поистине, я должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести

родник радости! -

     О, я нашёл его, братья мои! Здесь,  на самой выси, бьёт для меня родник

радости! И существует же жизнь, от которой не пьёт отребье вместе со мной!

     Слишком стремительно течёшь  ты  для  меня, источник радости!  И  часто

опустошаешь ты кубок, желая наполнить его.

     И мне надо ещё научиться более скромно приближаться к тебе: ещё слишком

стремительно бьётся моё сердце навстречу тебе:

     моё сердце, где горит моё лето, короткое, знойное, грустное и чрезмерно

блаженное, - как жаждет моё лето-сердце твоей прохлады!

     Миновала медлительная печаль моей  весны!  Миновала злоба моих  снежных

хлопьев в июне! Летом сделался я всецело, и полуднем лета!

     Летом  в самой выси,  с холодными источниками и блаженной  тишиной - о,

придите, друзья мои, чтобы тишина стала ещё блаженней!

     Ибо это  -  наша высь и наша родина: слишком высоко  и  круто  живём мы

здесь для всех нечистых и для жажды их.

     Бросьте  же, друзья, свой  чистый  взор  в  родник  моей радости! Разве

помутится он? Он улыбнётся в ответ вам своей чистотою.

     На  дереве  будущего  вьём мы  своё гнездо;  орлы должны в своих клювах

приносить пищу нам, одиноким!

     Поистине, не ту пищу, которую могли  бы вкушать и нечистые! Им казалось

бы, что они пожирают огонь, и они обожгли бы себе глотки.

     Поистине, мы не готовим здесь жилища для нечистых! Ледяной пещерой было

бы наше счастье для тела и духа их!

     И, подобно могучим ветрам, хотим мы жить над ними, соседи орлам, соседи

снегу, соседи солнцу - так живут могучие ветры.

     И,  подобно ветру, хочу я когда-нибудь  ещё  подуть  среди  них и своим

духом отнять дыхание у духа их - так хочет моё будущее.

     Поистине,  могучий ветер Заратустра для всех низин; и такой совет  даёт

от  своим врагам и всем, кто плюёт и харкает: остерегайтесь  харкать  против

ветра!..