Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

     3

     И  в конце концов,  почему бы  не предоставить слова  моему подозрению?

Немцы и в моём случае опять испробуют всё, чтобы из чудовищной судьбы родить

мышь. Они  до сих пор компрометировали  себя  во  мне,  я сомневаюсь,  что в

будущем им удастся  это  лучшим  образом. - Ах, как  хочется мне  быть здесь

плохим пророком!.. Моими естественными читателями и слушателями уже и теперь

являются русские, скандинавы и французы, - будет ли их постоянно всё больше?

- Немцы  вписали в историю познания  только двусмысленные имена,  они всегда

производили  только  "бессознательных" фальшивомонетчиков  (Фихте, Шеллингу,

Шопенгауэру, Гегелю, Шлейермахеру приличествует это имя в той же мере, что и

Канту  и Лейбницу;  все  они только шлейермахеры): они  никогда не  дождутся

чести,  чтобы первый  правдивый  ум  в истории мысли, ум,  в котором  истина

произносит свой суд над подделкой монет  в течение четырёх  тысячелетий, был

отождествлён с немецким духом.  "Немецкий дух" - это  мой дурной воздух: я с

трудом  дышу в этой, ставшей инстинктом, нечистоплотности  in psychologicis,

которую выдаёт каждое  слово, каждая мина  немца. Они не  прошли вовсе через

семнадцатый  век  сурового  самоиспытания,  как  французы,   -  какой-нибудь

Ларошфуко, какой-нибудь Декарт  во сто раз превосходят  правдивостью  любого

немца, - у  них до сих пор не было  ни одного психолога. Но  психология есть

почти масштаб  для  чистоплотности или  нечистоплотности расы... И если  нет

чистоплотности, как может быть глубина? У немца, как у женщины, не добраться

до основания, он лишён его: вот и всё. Но при этом нельзя быть даже плоским.

- То,  что  в  Германии  называется  "глубоким", есть  именно  этот инстинкт

нечистоплотности  в  отношении себя, о котором  я  и  говорю:  нет  никакого

желания разобраться  в себе. Не могу ли  я предложить  слово  "немецкий" как

международную монету для обозначения этой психологической испорченности? - В

настоящий момент,  например,  немецкий  кайзер  называет своим "христианским

долгом"  освобождение рабов в  Африке: среди  нас,  других  европейцев,  это

называлось бы просто "немецким" долгом... Создали ли немцы  хоть одну книгу,

в  которой  была бы глубина? У них нет  даже  понятия  о том, что  глубоко в

книге.  Я  познакомился  с  учёными,  которые считали  Канта  глубоким;  при

прусском дворе, я боюсь, считают глубоким господина  фон Трейчке. А когда  я

при случае хвалю Стендаля, как глубокого психолога, случается, что  немецкий

университетский профессор просит назвать это имя по слогам...

     4

     И  почему  бы мне  не идти до конца?  Я люблю  убирать  со стола. Слыть

человеком,  презирающим  немцев  par  excellence,  принадлежит  даже  к моей

гордости. Своё недоверие к немецкому характеру  я выразил уже двадцати шести

лет (Третье Несвоевременное) -  немцы  для меня невозможны. Когда я измышляю

себе  род человека, противоречащего всем моим  инстинктам,  из  этого всегда

выходит немец. Первое, в чём я "испытываю  утробу" человека, -  вопрос: есть

ли у него в теле чувство дистанции, видит ли он всюду ранг, степень, порядок

между  человеком  и  человеком,  умеет  ли  он  различать:  этим  отличается

gentilhomme;   во  всяком   ином   случае   он  безнадёжно   принадлежит   к

великодушному, ах! добродушному понятию canaille. Но немцы и есть canaille -

ах! они  так добродушны...  Общение с  немцами  унижает: немец становится на

равную ногу...  За исключением  моих  отношений  с  некоторыми  художниками,

прежде  всего с  Рихардом Вагнером,  я не  переживал  с  немцами  ни  одного

хорошего  часа...  Если  представить себе, что  среди  немцев  явился  самый

глубокий  ум  всех  тысячелетий,  то  какая-нибудь  спасительница  Капитолия

вообразила  бы  себе,  что  и её непрекрасная  душа  по крайней  мере  также

принимается в  расчёт... Я  не  выношу  этой  расы, среди которой находишься

всегда в дурном обществе, у  которой нет пальцев  для nuances - горе мне!  я

есть nuance,  -  у  которой  нет  esprit в  ногах  и которая даже  не  умеет

ходить... У немцев в конце концов вовсе нет ступней, у них  только ноги... У

немцев  отсутствует  всякое  понятие  о том,  как  они  пошлы,  но  это есть

суперлатив пошлости -  они  не  стыдятся  даже быть  только  немцами...  Они

говорят обо всём, они считают самих  себя решающей инстанцией,  я боюсь, что

даже обо мне они уже приняли решение... Вся моя жизнь есть доказательство de

rigueur для этих положений. Напрасно  я  ищу хотя бы  одного признака такта,

delicatesse в  отношении  меня. Евреи  давали  их мне, немцы  - никогда. Моя

природа хочет, чтобы  я в отношении каждого был мягок и доброжелателен, -  у

меня есть право на то, чтобы  не  делать различий, - это  не мешает, однако,

чтобы у  меня были открыты глаза.  Я не делаю исключений ни для кого, меньше

всего для своих  друзей,  -  я надеюсь в конце  концов,  что это не  нанесло

никакого ущерба моей  гуманности в отношении  их. Есть пять-шесть  вещей, из

которых  я  всегда делал  себе  вопрос  чести. - Несмотря на  это,  остаётся

верным, что каждое  из писем, полученных мною  в  течение лет, я ощущаю  как

цинизм: в  доброжелательстве  ко  мне больше  цинизма,  чем  в  какой-нибудь

ненависти... Я  говорю в лицо  каждому  из  моих друзей, что он  никогда  не

утруждал  себя  изучением  хотя бы  одного  из моих  сочинений:  я  узнаю по

мельчайшим  чертам, что они даже не  знают,  что там написано.  Что касается

особенно моего Заратустры, то кто из моих друзей увидел бы в нём больше, чем

недозволенную,  к счастью, совершенно безразличную самонадеянность?.. Десять

лет: и никто в Германии не сделал себе долга совести из того, чтобы защитить

моё  имя от  абсурдного  умолчания,  под  которым оно  было  погребено; лишь

иностранец,  датчанин, впервые  обнаружил достаточную  тонкость инстинкта  и

смелости  и  возмутился  против  моих  мнимых  друзей...  В  каком  немецком

университете были бы возможны нынче лекции о моей философии, которые читал в

Копенгагене последней весной  и этим ещё  раз доказанный психолог  д-р Георг

Брандес? -  Я сам  никогда не  страдал  из-за  всего  этого; необходимое  не

оскорбляет  меня; amor fati есть  моя  самая  внутренняя природа. Но это  не

исключает того, что я люблю иронию, даже всемирно-историческую иронию. И вот

же, почти за два года до разрушительного  удара  молнией Переоценки, которая

повергнет землю в конвульсии, я послал в мир "Казус  Вагнер": пусть же немцы

ещё раз бессмертно ошибутся во мне и увековечат себя! для этого как раз есть

ещё  время!  -  Достигнуто  ли  это?   -  Восхитительно,  господа  германцы!

Поздравляю вас...

ПОЧЕМУ ЯВЛЯЮСЬ Я РОКОМ

     Я  знаю  свой  жребий.  Когда-нибудь с моим  именем  будет  связываться

воспоминание  о  чём-то чудовищном  - о кризисе, какого никогда не  было  на

земле,  о  самой  глубокой коллизии совести,  о решении, предпринятом против

всего, во что до сих пор верили, чего требовали, что считали священным. Я не

человек,  я динамит. - И при всём том во мне нет ничего общего с основателем

религии - всякая религия есть дело черни, я вынужден мыть руки после каждого

соприкосновения с религиозными людьми...  Я не хочу "верующих", я полагаю, я

слишком злобен, чтобы верить в самого себя, я никогда  не говорю к массам...

Я ужасно  боюсь, чтобы  меня не объявили когда-нибудь  святым;  вы угадаете,

почему я наперёд выпускаю  эту книгу: она должна помешать, чтобы в отношении

меня не было допущено  насилия... Я  не хочу  быть святым,  скорее  шутом...

Может быть, я и есмь шут... И не смотря на это или, скорее, несмотря  на это

-  ибо до сих пор  не было ничего более лживого, чем святые, - устами  моими

глаголет истина.  - Но моя истина  ужасна: ибо  до  сих  пор ложь называлась

истиной. - Переоценка всех ценностей  -  это моя формула для акта наивысшего

самосознания человечества, который стал во  мне плотью и гением.  Мой жребий

хочет,  чтобы  я был первым  приличным человеком, чтобы  я сознавал  себя  в

противоречии с ложью  тысячелетий... Я первый открыл истину через то,  что я

первый  ощутил - вынюхал  - ложь как ложь... Мой гений  в  моих ноздрях... Я

противоречу,  как никогда  никто  не  противоречил, и,  несмотря на  это,  я

противоположность отрицающего  духа. Я благостный вестник, какого никогда не

было, я  знаю задачи  такой  высоты,  для  которой до  сих  пор  недоставало

понятий;  впервые  с меня  опять  существуют  надежды. При  всём  том  я  по

необходимости  человек рока.  Ибо  когда  истина  вступит  в борьбу  с ложью

тысячелетий, у нас будут сотрясения, судороги землетрясения, перемещение гор

и долин, какие никогда не снились. Понятие политики совершенно растворится в

духовной войне,  все формы власти старого общества  взлетят  в  воздух - они

покоятся все на лжи: будут войны, каких ещё никогда не было на земле. Только

с меня начинается на земле большая политика.