Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

СУМЕРКИ ИДОЛОВ

     Как философствуют молотом

     Это сочинение  менее  чем  в 150 страниц, весёлое и  зловещее по  тону,

демон, который смеётся, - произведение  столь немногих дней, что я стесняюсь

назвать их число, - является вообще исключением среди книг: нет ничего более

богатого  содержанием, более  независимого,  более опрокидывающего  -  более

злого. Если  хотят  вкратце  составить  себе понятие  о том, как до меня всё

стояло вверх ногами, пусть  начинают с  этого  сочинения. То, что называется

идолом  на титульном листе,  есть  попросту  то, что  называли  до  сих  пор

истиной. Сумерки идолов - по-немецки: старая истина приходит к концу...

     2

     Нет  ни  одной  реальности,  ни  одной  "идеальности",  которая  в этом

сочинении не была бы затронута ( - затронута: какой осторожный евфемизм!..).

Не  только  вечные идолы, но и  самые  молодые, следовательно, самые  хилые.

"Современные идеи", например.  Великий ветер  проносится между  деревьями, и

всюду  падают плоды - истины. В этом расточительность слишком богатой осени:

спотыкаешься об истины, некоторые из них даже придавлены  насмерть - до того

их много... Но то, что остаётся  в руках, это уже не проблематичное, это уже

решения. У меня впервые в руках масштаб для "истин",  я впервые могу решать.

Как если бы во мне выросло второе сознание, как если бы "воля" зажгла во мне

свет  для себя  над  кривою  тропой, по  которой она  до сих  пор спускалась

вниз... Кривая  тропа -  её называли  путём  к  "истине"... Кончилось всякое

"тёмное стремление", именно добрый человек  меньше всего смыслил в настоящем

пути...  И, говоря вполне серьёзно, никто до  меня не  знал настоящего пути,

пути вверх: только с меня начинаются снова  надежды,  задачи, предписывающие

пути культуры, - я их благостный вестник. Именно поэтому являюсь я роком...

     3

     Непосредственно за  окончанием только что названного произведения  и не

теряя ни одного дня приступил я к  чудовищной задаче Переоценки,  с чувством

царской  гордости,  с  которым  ничто  не может  сравниться,  каждую  минуту

сознавая своё бессмертие  и высекая  с уверенностью рока знак за  знаком  на

медных  скрижалях. Предисловие появилось 3 сентября 1888 года: когда  утром,

после  написания  его, я вышел на  воздух, предо мною  был  самый прекрасный

день,  какой  когда-либо  показывал  мне  Верхний  Энгадин,  -   прозрачный,

сверкающий красками, вмещающий в себя все контрасты  и нюансы между  льдом и

Югом. - Лишь 20 сентября покинул я Сильс-Марию, задержанный наводнениями и в

конце концов оставшийся единственным гостем этого  чудесного места, которому

благодарность моя приносит в дар бессмертное имя. После путешествия, полного

случайностей и даже  опасности для  жизни в залитом  водою  Комо, которого я

достиг  лишь  глубокой  ночью, я прибыл 21-го  днём в Турин, моё  доказанное

место,  мою резиденцию  отныне.  Я снял ту самую  квартиру,  которую занимал

весною, на  via Carlo Alberto 6, III против колоссального palazzo Carignano,

где родился  Vittorio Emanuele, с видом на  piazza  Carlo Alberto  и  за ним

далее на страну холмов. Не колеблясь и не  давая  ни на минуту отвлечь себя,

вернулся  я   к  работе:   оставалось   ещё   написать  последнюю   четверть

произведения.  30 сентября день великой победы; седьмой день; отдых Бога  на

берегах По. В  тот же  день написал я ещё  предисловие  к "Сумеркам идолов",

корректура их печатных листов была моим отдыхом  в сентябре. -  Я никогда не

переживал такой осени, даже  никогда не считал что-нибудь подобное возможным

на  земле  -  Клод Лоррен, продуманный  в бесконечное,  каждый  день -  день

равного беспредельного совершенства. -

КАЗУС ВАГНЕР

     Проблема музыканта

     Чтобы отнестись справедливо к этому  сочинению, надо страдать от судьбы

музыки как от открытой раны. Отчего страдаю я, страдая от  судьбы музыки?  -

Оттого,   что   музыка  лишена   своего  миропрославляющего,   утверждающего

характера, - оттого,  что она сделалась  музыкой decadence и  уже  перестала

быть свирелью Диониса... Но  если кто-нибудь, подобно мне,  чувствует в деле

музыки  собственное  дело,  историю собственных страданий, то он найдёт  это

сочинение всё  ещё  слишком снисходительным, слишком мягким.  Быть весёлым в

таких  случаях и добродушно высмеивать попутно  самого себя - ridendo dicere

severum, -  где  verum  dicere  оправдало бы  всякую суровость,  -  это сама

гуманность. Кто собственно сомневается в том, что я, как старый артиллерист,

могу выкатить против Вагнера  моё тяжёлое  орудие? - Всё  решительное в этом

деле я оставил при себе  - я  любил Вагнера. -  Впрочем, в смысле и на  пути

моей задачи лежит нападение на  более  тонкого "незнакомца", которого другой

не легко разгадает - о, мне предстоит открыть ещё совсем иных "незнакомцев",

чем  какого-то Калиостро музыки, - и  конечно же более сильное  нападение на

становящуюся  в духовном  отношении всё  более  и более  трусливой и  бедной

инстинктами, всё более и более делающуюся почтенной немецкую  нацию, которая

с  завидным  аппетитом   продолжает  питаться  противоположностями   и   без

расстройства желудка проглатывает "веру" вместе с научностью,  "христианскую

любовь" вместе  с  антисемитизмом,  волю к  власти  (к  "Империи") вместе  с

evangile   des  humbles...  Это  безучастие  среди  противоположностей!  Эта

пищеварительная  нейтральность  и  это  "бескорыстие"!  Этот  здравый  смысл

немецкого  нёба, которое всему  даёт  равные права, -  которое  всё  находит

вкусным... Без всякого сомнения,  немцы -  идеалисты... Когда  я в последний

раз посетил Германию,  я нашёл  немецкий  вкус  озабоченным  предоставлением

равных прав Вагнеру и трубачу из Зэкингена; я сам был свидетелем того, как в

Лейпциге, в  честь самого настоящего и  самого немецкого  музыканта в старом

смысле слова, а не только в смысле имперского немца, мейстера Генриха Шютца,

был  основан  ферейн Листа  с  целью  развития и  распространения извилистой

церковной музыки... Без всякого сомнения, немцы - идеалисты...

     2

     Но здесь  ничто  не должно помешать  мне стать грубым  и сказать немцам

несколько  жёстких  истин:  кто  сделает это кроме меня?  - Я  говорю об  их

непристойности  in historicis. Немецкие историки  не только утратили широкий

взгляд на ход, на ценности  культуры, но  все они  являются шутами  политики

(или  церкви):  они даже  подвергают  остракизму этот  широкий  взгляд. Надо

прежде всего  быть "немцем",  "расой", тогда уже можно  принимать  решения о

всех ценностях и не-ценностях in historicis - устанавливать их... "Немецкое"

есть аргумент, "Deutschland, Deutschland uber alles" есть  принцип, германцы

суть "нравственный миропорядок" в истории; по отношению к imperium Romanum -

носители  свободы,  по отношению к  восемнадцатому  столетию -  реставраторы

морали,   "категорического   императива"...  Существует  имперская  немецкая

историография,  я  боюсь,  что существует  даже антисемитская,  - существует

придворная историография,  и господину фон Трейчке  не  стыдно... Недавно, в

качестве   "истины",   обошло  все   немецкие  газеты  идиотское  мнение  in

historicis, тезис, к счастью, усопшего эстетического шваба Фишера, с которым

должен-де согласиться всякий немец:  "Ренессанс и Реформация вместе образуют

одно целое - эстетическое  возрождение и  нравственное  возрождение". -  При

таких  тезисах моё  терпение  приходит  к  концу, и я  испытываю  желание, я

чувствую это даже как обязанность -  сказать наконец немцам, что  у них  уже

лежит  на  совести. Все  великие  преступления  против  культуры  за  четыре

столетия  лежат у них  на совести!..  И  всегда по одной  причине:  из-за их

глубокой  трусости  перед  реальностью,  которая  есть  также трусость перед

истиной,  из-за  их,  ставшей  у  них  инстинктом,  неправдивости, из-за  их

"идеализма"...  Немцы лишили Европу  жатвы, смысла последней великой  эпохи,

эпохи  Ренессанса,  в  тот  момент, когда высший  порядок  ценностей,  когда

аристократические,  жизнеутверждающие  и  обеспечивающие  будущее   ценности

достигли  победы  в  самой резиденции противоположных  ценностей,  ценностей

упадка, - и вплоть до инстинктов тех, кто там находился! Лютер, этот роковой

монах, восстановил  церковь и, что в тысячу  раз хуже,  христианство  в  тот

момент,  когда  оно было  побеждено...  Христианство,  это ставшее  религией

отрицание воли к жизни... Лютер, невозможный монах, который по причине своей

"невозможности"  напал на церковь и  -  следовательно! - восстановил её... У

католиков было бы основание устраивать празднества  в честь Лютера, сочинять

театральные  представления  в  честь   Лютера...  Лютер  -  и  "нравственное

возрождение"! К  чёрту всю психологию! - Без  сомнения,  немцы-идеалисты.  -

Дважды,  когда  с   огромным  мужеством  и  самопреодолением  был  достигнут

правдивый, недвусмысленный, совершенно научный способ мышления, немцы сумели

найти  окольные  пути  к  старому  "идеалу", к примирению  между  истиной  и

"идеалом", в сущности к формулам на право отклонения от науки, на право лжи.

Лейбниц и  Кант - это два  величайших  тормоза  интеллектуальной правдивости

Европы!  - Наконец, когда на  мосту между двумя столетиями decadence явилась

force majeure  гения  и воли, достаточно сильная, чтобы  создать  из  Европы

единство, политическое и  экономическое единство, в целях управления землёй,

немцы с их  "войнами за свободу" лишили Европу  смысла,  чудесного  смысла в

существовании Наполеона, - оттого-то всё,  что  пришло после, что существует

теперь, -  лежит у  них на совести: эта самая враждебная культуре болезнь  и

безумие,  какие  только  возможны,  - национализм,  эта  nevrose  nationale,

которой  больна  Европа,  это   увековечение  маленьких  государств  Европы,

маленькой политики:  они  лишили  самое Европу  её смысла, её  разума -  они

завели  её  в тупик. -  Знает  ли  кто-нибудь,  кроме  меня, путь  из  этого

тупика?.. Задача достаточно великая - снова связать народы?..