100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Произведение это стоит совершенно особняком. Оставим в стороне поэтов;быть может, вообще никогда и ничто не было сотворено от равного избыткасилы. Моё понятие "дионисическое" претворилось здесь в наивысшее действие;применительно к нему вся остальная человеческая деятельность выглядит беднойи условной. Какой-нибудь Гёте, какой-нибудь Шекспир ни минуты не могли быдышать в этой атмосфере чудовищной страсти и высоты, Данте в сравнении сЗаратустрой есть только верующий, а не тот, кто создаёт впервые истину,управляющий миром дух, рок, - поэты Веды суть только священники, и недостойны даже развязать ремни башмаков Заратустры; но всё это есть ещёминимум и не даёт никакого понятия о той дистанции, о том лазурномодиночестве, в котором живёт это произведение. У Заратустры есть вечноеправо сказать: "я замыкаю круги вокруг себя и священные границы; всё меньшеподнимающихся со мною на всё более высокие горы; я строю хребет из всё болеесвященных гор". Пусть соединят воедино дух и доброту всех великих душ: исовокупно не были бы они в состоянии произнести хотя бы одну речьЗаратустры. Велика та лестница, по которой он поднимается и спускается; ондальше видел, дальше хотел, дальше мог, чем какой бы то ни было другойчеловек. Он противоречит каждым словом, этот самый утверждающий из всехумов; в нём все противоположности связаны в новое единство. Самые высшие исамые низшие силы человеческой натуры, самое сладкое, самое легкомысленное исамое страшное с бессмертной уверенностью струятся у него из единогоисточника. До него не знали, что такое глубина, что такое высота, ещё меньшезнали, что такое истина. Нет ни одного мгновения в этом откровении истины,которое было бы уже предвосхищено, угадано кем-либо из величайших. Не быломудрости, не было исследования души, не было искусства говорить доЗаратустры; самое близкое, самое повседневное говорит здесь о неслыханныхвещах. Сентенция дрожит от страсти; красноречие стало музыкой; молниисверкают в не разгаданное доселе будущее. Самая могучая сила образов, какаякогда-либо существовала, является убожеством и игрушкой по сравнению с этимвозвращением языка к природе образности. - А как Заратустра спускается с гори говорит каждому самое доброжелательное! Как он даже своих противников,священников, касается нежной рукой и вместе с ними страдает из-за них! -Здесь в каждом мгновении преодолевается человек, понятие "сверхчеловека"становится здесь высшей реальностью, - в бесконечной дали лежит здесь всё,что до сих пор называлось великим в человеке, лежит ниже его. Охалкионическом начале, о лёгких ногах, о совмещении злобы и легкомыслия иобо всём, что вообще типично для типа Заратустры, никогда ещё никто немечтал как о существенном элементе величия. Заратустра именно в этой ширипространства, в этой доступности противоречиям чувствует себя наивысшимпроявлением всего сущего; и когда услышат, как он это определяет, откажутсяот поисков ему равного. - душа, имеющая очень длинную лестницу и могущая опуститься оченьнизко, - - душа самая обширная, которая далеко может бегать, блуждать и метатьсяв себе самой; самая необходимая, которая ради удовольствия бросается вслучайность, - - душа сущая, которая погружается в становление; имущая, которая хочетвойти в волю и в желание, - - убегающая от себя самой и широкими кругами себя догоняющая; душасамая мудрая, которую тихонько приглашает к себе безумие, - - наиболее себя любящая, в которой все вещи находят своё течение и своёпротивотечение, свой прилив и отлив - Но это и есть понятие самого Диониса. - Именно к нему приводит ещё идругое размышление. Психологическая проблема в типе Заратустры заключается ввопросе, каким образом тот, кто в неслыханной степени говорит Нет, делаетНет всему, чему до сих пор говорили Да, может, несмотря на это, бытьпротивоположностью отрицающего духа; каким образом дух, несущий самое тяжкоебремя судьбы, роковую задачу, может, несмотря на это, быть самым лёгким исамым потусторонним - Заратустра есть танцор, - каким образом тот, ктообладает самым жестоким, самым страшным познанием действительности, ктопродумал "самую бездонную мысль", не нашёл, несмотря на это, возраженияпротив существования, даже против его вечного возвращения, - напротив, нашёлещё одно основание, чтобы самому быть вечным утверждением всех вещей,"говорить огромное безграничное Да и Аминь"... "Во все бездны несу я своёблагословляющее утверждение"... Но это и есть ещё раз понятие Диониса.
Каким языком будет говорить подобный дух, когда ему придётся говорить ссамим собою? Языком дифирамба. Я изобретатель дифирамба. Пусть послушают,как говорит Заратустра с самим собою перед восходом солнца: таким изумруднымсчастьем, такой божественной нежностью не обладал ещё ни один язык до меня.Даже глубочайшая тоска такого Диониса всё ещё обращается в дифирамб; я берув доказательство Ночную песнь - бессмертную жалобу того, кто из-запреизбытка света и власти, из-за своей солнечной натуры обречён не любить. Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. И моя душа тоже бьющийключ. Ночь: теперь только пробуждаются все песни влюблённых. И моя душа тожепеснь влюблённого. Что-то неутолённое, неутолимое есть во мне; оно хочет говорить. Жаждалюбви есть во мне; она сама говорит языком любви. Я - свет; ах, если бы быть мне ночью! Но в том и одиночество моё, чтоопоясан я светом. Ах, если бы быть мне тёмным и ночным! Как упивался бы я сосцами света! И даже вас благословлял бы я, вы, звёздочки, мерцающие, как светящиесячервяки, на небе! - и был бы счастлив от ваших даров света. Но я живу в своём собственном свете, я вновь поглощаю пламя, чтоисходит из меня. Я не знаю счастья берущего; и часто мечтал я о том, что красть должнобыть ещё блаженнее, чем брать. В том моя бедность, что моя рука никогда не отдыхает от дарения; в томмоя зависть, что я вижу глаза, полные ожидания, и просветлённые ночи тоски. О горе всех, кто дарит! О затмение моего солнца! О алкание желаний! Оярый голод среди пресыщения! Они берут у меня; но затрагиваю ли я их душу? Целая пропасть лежитмежду дарить и брать; но и через малейшую пропасть очень трудно перекинутьмост. Голод вырастает из моей красоты; причинить страдание хотел бы я тем,кому я свечу, ограбить хотел бы одарённых мною - так алчу я злобы. Отдёрнуть руку, когда другая рука уже протягивается к ней; медлить, какводопад, который медлит в своём падении, - так алчу я злобы. Такое мщение измышляет мой избыток; такое коварство рождается из моегоодиночества. Моё счастье дарить замерло в дарении, моя добродетель устала от себясамой и от своего избытка! Кто постоянно дарит, тому грозит опасность потерять стыд; кто постояннораздаёт, у того рука и сердце натирают себе мозоли от постоянногораздавания. Мои глаза не делаются уже влажными перед стыдом просящих; моя рукаслишком огрубела для дрожания рук наполненных. Куда же девались слёзы из моих глаз и пушок из моего сердца? Оодиночество всех дарящих! О молчаливость всех светящих! Много солнц вращается в пустом пространстве; всему, что темно, говорятони своим светом - для меня молчат они. О, в этом и есть вражда света ко всему светящемуся: безжалостнопроходит он своими путями. Несправедливое в глубине сердца ко всему светящемуся, равнодушное кдругим солнцам - так движется всякое солнце. Как буря, несутся солнца своими путями, в этом - движение их. Своейнеумолимой воле следуют они, в этом - холод их. О, это вы, тёмные ночи, создаёте теплоту из всего светящегося! О,только вы пьёте молоко и усладу из сосцов света! Ах, лёд вокруг меня, моя рука обжигается об лёд! Ах, жажда во мне,которая томится по вашей жажде! Ночь: ах, зачем я должен быть светом! И жаждою тьмы! И одиночеством! Ночь: теперь рвётся, как родник, моё желание - желание говорить. Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. И моя душа тоже бьющийключ. Ночь: теперь пробуждаются все песни влюблённых. И моя душа тоже песньвлюблённого.
