Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

     3

     Есть ли у  кого-нибудь в конце девятнадцатого столетия ясное понятие  о

том, что поэты  сильных эпох называли инспирацией? В противном случае я хочу

это  описать.  -  При  самом  малом  остатке  суеверия действительно  трудно

защититься от представления, что ты только  инкарнация, только рупор, только

медиум сверхмощных сил. Понятие откровения в том смысле, что  нечто внезапно

с  несказанной уверенностью  и  точностью становится видимым, слышимым  и до

самой  глубины  потрясает  и  опрокидывает человека,  есть  просто  описание

фактического состояния. Слышишь без поисков; берешь, не спрашивая, кто здесь

дает;   как  молния,  вспыхивает  мысль,  с   необходимостью,  в  форме,  не

допускающей колебаний, - у меня никогда не  было  выбора. Восторг,  огромное

напряжение  которого  разрешается порою  в  потоках  слез, при котором  шаги

невольно  становятся  то бурными,  то медленными;  частичная невменяемость с

предельно ясным сознанием бесчисленного множества  тонких дрожаний  до самых

пальцев  ног; глубина  счастья,  где  самое  болезненное  и  самое  жестокое

действуют  не  как  противоречие, но  как  нечто вытекающее из  поставленных

условий, как  необходимая  окраска  внутри такого  избытка  света;  инстинкт

ритмических    отношений,   охватывающий   далекие   пространства   форм   -

продолжительность,  потребность в далеко напряженном  ритме, есть почти мера

для силы вдохновения, своего рода возмещение за его давление и напряжение...

Все  происходит в высшей степени  непроизвольно, но как бы  в потоке чувства

свободы,  безусловности,  силы, божественности...  Непроизвольность  образа,

символа есть самое замечательное; не имеешь больше понятия о том, что образ,

что сравнение;  все  приходит  как самое  близкое,  самое правильное,  самое

простое выражение. Действительно, кажется, вспоминая слова Заратустры, будто

вещи  сами приходят и предлагают себя  в символы.  ("Сюда приходят все вещи,

ластясь  к твоей речи и льстя тебе: ибо они хотят  скакать  верхом  на твоей

спине. Верхом  на всех  символах скачешь ты  здесь  ко всем  истинам.  Здесь

раскрываются тебе слова и ларчики слов  всякого  бытия:  здесь  всякое бытие

хочет стать словом, всякое становление хочет здесь научиться у тебя говорить

- ".)  Это  мой опыт  инспирации; я  не сомневаюсь,  что  надо вернуться  на

тысячелетия назад,  чтобы  найти кого-нибудь, кто вправе мне сказать: "это и

мой опыт". 

     4

     Потом  я  лежал  несколько  недель  больной  в  Генуе.  Вслед  за  этим

последовала  тоскливая весна  в Риме,  куда я  переехал  жить,  -  это  было

нелегко. В сущности  меня сверх меры  раздражало это  самое неприличное  для

поэта  Заратустры место на земле, которое я выбрал не добровольно; я пытался

освободиться  - я  хотел в Аквилу, понятие, противоположное Риму, основанное

из вражды  к Риму, как и я когда-нибудь осную место, воспоминание об атеисте

и  враге   церкви  comme  il  faut,  моем  ближайшем  родственнике,  великом

императоре Гогенштауфене, Фридрихе II. Но во всем этом был рок: я должен был

вернуться. В  конце концов я удовлетворился piazza Barberini, после того как

меня утомили заботы  об антихристианской местности.  Боюсь, что однажды,  во

избежание по возможности дурных  запахов, я справлялся  даже  на palazzo del

Quirinale,  нет ли  там  тихой комнаты для философа. В  loggia,  высоко  над

вышеназванной piazza, откуда виден Рим и слышно внизу журчание fontana, была

создана самая одинокая песнь, какая когда-либо была создана, Ночная песнь; в

это  время носилась вокруг меня мелодия несказанной  тоски, напев которой  я

снова  нашел в словах: "мертвый от бессмертия"... Летом, вернувшись домой, к

священному месту, где  мне  сверкнула первая  молния мысли  о Заратустре,  я

нашел вторую  его  часть.  Десяти дней было достаточно; ни  на первую, ни на

третью и последнюю часть я ни в  коем случае не употребил  больше времени. В

следующую  затем  зиму,  под   халкионическим  небом  Ниццы,  которое  тогда

заблистало впервые в моей  жизни, нашел я третью часть Заратустры  -  и  был

готов. Меньше года хватило на  все.  Много  заброшенных уголков  и высот  из

ландшафта  Ниццы освящены  для меня  незабвенными  мгновениями; та  решающая

часть, которая носит название "О старых и новых скрижалях", была создана при

труднейшем восхождении от станции  к чудесному мавританскому  горному гнезду

Эца - ловкость мускулов была  у меня всегда наибольшей,  когда  и творческая

сила  текла  в изобилии. Тело одухотворено: оставим "душу" в  покое...  Меня

часто  видели  танцующим;  я  мог  тогда,  без  понятия  об  утомлении, быть

пять-шесть  часов в пути в горах.  Я хорошо спал, я много смеялся  -  у меня

была совершенная выносливость и терпение.

     5

     За вычетом этих десятидневных творений, годы во время и главным образом

после  Заратустры  были  несравнимым  бедствием. Дорого  искупается  -  быть

бессмертным:  за это умираешь не  раз  живьем. - Есть нечто,  что  называю я

rancune  великого:  все  великое,  всякое  творение,  всякое  дело,  однажды

содеянное, немедленно обращается против того, кто его содеял. Именно потому,

что он его  содеял, он слаб теперь, он не выдерживает больше своего дела, он

не смотрит больше ему  в лицо. Иметь за собой  нечто, чего никогда  не  смел

хотеть,  нечто, в  чем  завязан узел  в  судьбе  человечества, - и иметь это

теперь на себе!.. Это почти придавливает... Rancune великого! - Второе,  это

ужасная тишина, которую  слышишь вокруг себя. У одиночества семь шкур; ничто

не проникает  сквозь  них.  Приходишь к  людям, приветствуешь друзей:  новая

пустыня, ни одного приветного взора. В лучшем случае нечто вроде возмущения.

Такое  возмущение, но в очень  различной  степени испытывал и я,  и почти от

каждого, кто был мне близок; кажется,  ничто не оскорбляет  глубже, чем если

вдруг дать почувствовать дистанцию, -  благородные натуры,  которые не могут

жить  без  глубокого почитания,  бывают  редки. -  Третье  -  это  абсурдная

раздражительность  кожи к  маленьким уколам, своего рода беспомощность перед

всем маленьким.  Она  кажется  мне  обусловленной той огромной  тратой  всех

оборонительных  сил,   которая  является  предпосылкой  всякого  творческого

действия, всякого  действия,  проистекающего  из наиболее  личного, наиболее

интимного,  наиболее  сокровенного.  Маленькие оборонительные  силы  как  бы

уничтожены; они не имеют никакого притока сил. - Я решаюсь  еще указать, что

ухудшается  пищеварение, начинаешь неохотно двигаться,  часто  подвергаешься

ознобу, также  и  чувству  недоверия  -  того  недоверия, которое  во многих

случаях есть простая этиологическая ошибка. В таком состоянии почувствовал я

однажды приближение  стада  коров,  прежде чем  я  увидел его,  -  благодаря

возвращению   более  нежных,  более  человеколюбивых  мыслей:  в  этом  есть

теплота...