100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Объятый страхом перед наказанием, я замер и в смятении не находил слов,чтобы сказать хоть что-нибудь по поводу этого до очевидности ясного дела...К тому же я был очень смущен и до того обезображен постыдным отсутствиемволос на голове и, главное, на бровях, которые теперь совершенно сравнялисьсо лбом, что мне казалось прямо неприличным что-нибудь сказать или сделать.Но когда кто-то проехался по моему заплаканному лицу мокрой губкой и,размазав чернила, слил все черты лица в одно черное пятно, гнев Лиха перешелвдруг в ненависть. Между тем Эвмолп стал говорить, что он не потерпит, чтобы кто-нибудь,вопреки законам божеским и человеческим, позорил людей свободных, и наконецпринялся противодействовать угрозам наших палачей не только словом, но иделом. На помощь к нашему защитнику бросились его слуга и еще один-другойпассажир; но последние были очень слабы и более поощряли к борьбе, чемдействительно помогали ему. Я уже ни о чем для себя не просил, но, указываяруками прямо на Трифену, во все горло кричал, что если эта непотребнаяженщина, единственная на всем корабле достойная порки, не отстанет отГитона, то я сумею воспользоваться своей силой. Смелость моя еще болеерассердила Лиха. Он вдруг вспыхнул и начал негодовать на то, что я, оставивсвое собственное дело, наговорил так много, защищая другого. Не менее егоразъярилась и Трифена, возмущенная моими оскорбительными словами. Тут все,кто только был на корабле, разбились на две враждебные партии. С однойстороны, слуга-цирюльник и сам вооружился, и нас наделил своимиинструментами; с другой - челядь Трифены готовилась выступить на нас сголыми руками. И само собою разумеется, дело наше не обошлось без громкихкриков служанок. Один только кормчий заявил, что, если не прекратитсяпереполох, возникший из-за сладострастия каких-то прохвостов, он тотчас жеперестанет управлять кораблем. Несмотря на это, все-таки продолжалась самаяотчаянная свалка: они дрались ради мести, мы - ради спасения жизни. С той идругой стороны многие свалились уже замертво, многие отступили, точно с полясражения, покрытые кровью и ранами. И, однако, ярости от этого ни в ком неубавилось. Тут отважный Гитон поднес к своему члену смертоносную бритву,угрожая отрезать эту причину стольких злоключений; но Трифена, нисколько нескрывая, что все ему простила, воспрепятствовала столь великому злодеянию.Я, со своей стороны, тоже не один раз приставлял к своей шее бритвенный нож,но намерение мое зарезаться было не серьезнее, чем угрозы Гитона. Только онеще смелее разыгрывал трагедию, зная, что в руках у него та самая бритва,которой он уже попробовал однажды перехватить себе горло. Обе стороны все еще стояли друг против друга, и было очевидно, что бойопять разгорится с новой силой; но тут с большим трудом кормчему удалосьубедить Трифену, чтобы она, взяв на себя обязанности парламентера, устроилаперемирие. И вот после того как, по обычаю отцов, стороны обменялиськлятвами, Трифена, держа перед собою оливковую ветвь, взятую из руккорабельной Тутелы, решилась начать переговоры. Что за безумье, кричит, наш мир превращает в сраженье? Чем заслужила того наша рать? Ведь не витязь троянский На корабле умыкает обманом супругу Атрида. И не Медея, ярясь, упивается братскою кровью. Сила отвергнутой страсти мятется! О, кто призывает Злую судьбу на меня, средь валов потрясая оружьем? Мало вам смерти одной? Не спорьте в свирепости с морем И в пучины его не лейте крови потоки. СIX. После этих слов, произнесенных женщиной с волнением в голосе,войска колебались очень недолго; и призванные к миру дружины прекратили бой.Эвмолп, предводительствовавший нашей стороной, решил немедленновоспользоваться столь благоприятными обстоятельствами и, произнеся преждевсего самое суровое порицание Лиху, заставил подписать скрижали мира, симисловесами вещавшие: - "Согласно твоему добровольному решению ты, Трифена, не будешьвзыскивать с Гитона за причиненные им тебе неприятности; не будешь упрекатьили мстить за проступки, буде таковые им до сего времени совершены; и вообщене будешь стараться каким-либо иным способом преследовать его. Не уплативему предварительно за каждый раз по ста динариев наличными деньгами, ты недолжна принуждать мальчика против его воли ни к объятиям, ни к поцелуям, ник союзу Венеры. Так же точно и ты, Лих, согласно твоему добровольномурешению, не должен больше преследовать Энколпия оскорбительными словами илисуровым видом; не должен спрашивать у него, с кем проводит он свои ночи; аесли будешь требовать в этом отчета, - обязуешься за каждое подобноеоскорбление уплачивать ему наличными деньгами по двести динариев". Когда договор в таких словах был заключен, мы сложили оружие; а чтобыпосле обоюдной клятвы в душах у нас не осталось даже признака старой злобы,словом, чтобы совершенно покончить с прошлым, мы решили обменятьсяпоцелуями. Таким образом раздор наш, по всеобщему желанию, прекратился, итрапеза, принесенная на самое поле сражения, при веселом настроении всехсобутыльников послужила к вящему примирению. Весь корабль огласился песнями,а так как вследствие внезапно наступившего безветрия судно прекратило свойбег, одни стали бить рыбу трезубцами в тот миг, когда она выскакивала изводы, другие вытаскивали сопротивляющуюся добычу крючками с приманкой. Аодин ловкач принялся, с помощью специально сплетенных для этого из тростникаприспособлений, охотиться на морских птиц, которые начали уже садиться нарею. Прилипая к обмазанным клеем прутьям, они сами давались в руки; изаиграл ветерок летучими пушинками; и начали плавать по морю их перья,крутясь вместе с легкою пеной. Уже у меня с Лихом опять налаживалась дружба,уже Трифена успела плеснуть в лицо Гитону из своего кубка остатками вина,когда Эвмолп, тоже сильно захмелевший, захотел вдруг поострить над плешивымии клеймеными. Исчерпав все пошлые остроты на эту тему, он наконец принялсяза стихи и продекламировал нам небольшую элегию о волосах: Кудри упали с голов, красы наивысшая прелесть. Юный, весенний убор злобно скосила зима, Ныне горюют виски, лишенные сладостной тени Отмолотили хлеба: мрачно зияет гумно. Сколь переменчива воля богов! Ибо первую радость, В юности данную нам, первой обратно берет. Бедный! только что ты сиял кудрями, Был прекраснее Феба и Дианы. А теперь ты голей чем медь, чем круглый Порожденный дождем сморчок садовый. Робко прочь ты бежишь от дев-насмешниц. И чтоб в страхе ты ждал грядущей смерти, Знай, что часть головы уже погибла. СХ. Эвмолп, кажется, собирался декламировать еще дольше и еще болеенескладно, чем раньше, но как раз в это время одна из служанок Трифены увелас собой Гитона в нижнюю каюту и надела ему на голову парик своей госпожи.Затем вытащила из баночки накладные брови и, искусно подражая формеутерянных, вернула таким образом мальчику всю его красоту. Теперь толькоТрифена признала в нем настоящего Гитона; от волнения она даже расплакаласьи в первый раз поцеловала его от всего сердца. Я тоже был рад, что мальчику возвратили прежнюю привлекательность; затособственное лицо стал прикрывать еще тщательнее: ведь я знал, что отличаюсьтеперь необыкновенным безобразием, если даже Лих не удостаивает меняразговора. Но та же самая служанка мне помогла в этом горе: она отозваламеня в сторону и снабдила не менее прекрасной шевелюрой. Лицо мое дажеизменилось к лучшему, потому что парик был белокурый... А Эвмолп, этот наш всегдашний защитник среди опасностей и создательтеперешнего общего согласия, из боязни, как бы не увяло без прибауток нашевеселое настроение, принялся вовсю болтать о женском легкомыслии. Говорил,как легко женщины влюбляются, как скоро забывают даже своих сыновей;говорил, что нет на свете женщины настолько скромной, чтобы новая страсть нев состоянии была довести ее до исступления; и нет нужды в примерах изстаринных трагедий или в известных из истории именах, но если мы захотим егослушать, он может рассказать нам об одном случае, который был на его памяти.И, видя, что все повернулись к нему лицами и приготовились слушать, Эвмолпначал таким образом:
