Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

     5

     Человеческое,    слишком    человеческое,    этот   памятник    суровой

самодисциплины,  с   помощью   которой  я   внезапно   положил  конец  всему

привнесённому  в  меня   "мошенничеству   высшего   порядка",   "идеализму",

"прекрасному  чувству"  и прочим женственностям, - было во всем существенном

написано в Сорренто; оно  получило свое заключение, свою окончательную форму

зимою, проведенною в Базеле, в несравненно менее благоприятных условиях, чем

условия Сорренто. В сущности, эта книга  лежит на совести у господина Петера

Гаста,  тогда студента  Базельского  университета,  очень  преданного мне. Я

диктовал, с обвязанной  и больной головой, он писал, он также исправлял - он

был  в  сущности  писателем,  а я только  автором. Когда в  руках моих  была

завершенная вконец книга - к глубокому удивлению тяжелобольного, - я послал,

между  прочим,   два  экземпляра  и  в  Байрейт.   Каким-то   чудом  смысла,

проявившегося  в  случайности,  до меня  в  то  же  время  дошел  прекрасный

экземпляр текста Парсифаля с посвящением Вагнера мне - "моему дорогому другу

Фридриху  Ницше, Рихард Вагнер,  церковный советник". -  Это  было скрещение

двух книг - мне казалось, будто я слышал при этом зловещий  звук. Не звучало

ли это так, как если бы скрестились две шпаги?.. Во всяком случае мы оба так

именно  и восприняли это:  ибо  мы оба  молчали. -  К тому времени появились

первые Байрейтские листки: я понял, чему настала пора. - Невероятно!  Вагнер

стал набожным...

     6

     Что  я  думал тогда (1876) о себе,  с какой чудовищной  уверенностью  я

держал в руках свою задачу и то, что было в ней всемирно-исторического, - об

этом свидетельствует вся книга, и прежде  всего одно  очень выразительное  в

ней место: с инстинктивной во мне хитростью я  и здесь вновь обошел словечко

Я; но  на  сей раз  не Шопенгауэра или Вагнера,  а  одного  из  моих друзей,

превосходного доктора  Пауля Рэ  я  озарил всемирно-исторической  славой - к

счастью, он оказался  слишком тонким животным,  чтобы... Другие  были  менее

хитры:  безнадежных  среди  моих  читателей,  например  типичного  немецкого

профессора, я  всегда  узнавал по тому, что  они, основываясь на этом месте,

считали  себя  обязанными   понимать   всю  книгу  как   высший  рэализм.  В

действительности  она  заключала  противоречие лишь пяти-шести тезисам моего

друга: об этом  можно прочесть в  предисловии к "Генеалогии морали".  -  Это

место гласит:  каково  же то главное положение,  к  которому пришел  один из

самых сильных и холодных мыслителей, автор книги "О происхождении  моральных

чувств"  (lisez:  Ницше,  первый имморалист),  с помощью  своего  острого  и

проницательного анализа человеческого поведения? "Моральный человек стоит не

ближе  к умопостигаемому  миру, чем человек физический, -  ибо не существует

умопостигаемого мира"... Это положение, ставшее твердым и острым под ударами

молота исторического  познания  (lisez:  переоценки  всех  ценностей), может

некогда в  будущем -  1890! - послужить  секирой,  которая  будет положена у

корней  "метафизической потребности" человечества,  - на благо или проклятие

человечеству, кто мог бы это сказать?  Но  во всяком случае,  как положение,

чреватое важнейшими последствиями, вместе плодотворное и ужасное и взирающее

на  мир тем  двойственным взглядом,  который бывает присущ всякому  великому

познанию...

УТРЕННЯЯ ЗАРЯ

     Мысли о морали как предрассудке

     Этой книгой начинается мой поход против морали. Не то чтобы в ней, хотя

бы едва, чувствовался запах пороха -  скорее в ней распознают совсем другие,

и  гораздо  более  нежные,  запахи,  особенно  если  предположить  некоторую

тонкость ноздрей. Ни тяжелой, ни даже легкой артиллерии; если действие книги

отрицательное, то  тем  менее отрицательны ее средства, из которых  действие

следует как заключение, а не как пушечный выстрел. Что с книгой расстаются с

боязливой осторожностью  ко всему тому, что до сих  пор  почиталось  и  даже

боготворилось под именем морали, это не находится в противоречии  с тем, что

во  всей  книге не  встречается  ни одного  отрицательного слова, ни  одного

нападения,  ни  одной  злости,  -  скорее  она  лежит  на  солнце,  круглая,

счастливая, похожая на морского зверя, греющегося среди скал. В конце концов

я  сам  был им, этим морским зверем: почти каждое положение этой  книги было

измышлено, выскользнуто  в том сумбуре скал близ Генуи, где я одиночествовал

и имел общие с морем тайны. Еще и теперь, при случайном моем соприкосновении

с этой книгой, почти каждое  предложение становится крючком, которым я снова

извлекаю  из глубины что-нибудь  несравнимое:  вся ее кожа дрожит  от нежной

дрожи  воспоминаний.  Искусство,  которое  она  предполагает,  есть  немалое

искусство  закреплять  вещи,  скользящие   легко  и  без  шума,   закреплять

мгновения, называемые мною божественными ящерицами, закреплять, правда, не с

жестокостью того  юного  греческого бога,  который просто прокалывал  бедных

ящериц, но все же закреплять  при помощи некоторого  острия - пером... "Есть

так много  утренних  зорь, которые  ещё не светили"  - эта индийская надпись

высится на двери к этой книге. Где же ищет её автор того нового утра, ту  до

сих  пор ещё  не открытую  нежную зарю, с которой начнётся снова день? - ах,

целый ряд, целый мир новых дней! В переоценке всех ценностей, в освобождении

от  всех моральных ценностей, в утверждении и доверчивом отношении ко всему,

что  до  сих  пор запрещали, презирали,  проклинали.  Эта утверждающая книга

изливает  свой свет, свою любовь, свою  нежность на сплошь  дурные вещи, она

снова возвращает им "душу", чистую совесть, право, преимущественное право на

существование. На мораль не нападают, её просто не принимают в расчёт... Эта

книга  заканчивается   словом  "или?"  -  это  единственная  книга,  которая

заканчивается словом "или?"...

     2

     Моя  задача  -  подготовить  человечеству  момент высшего самосознания,

великий  полдень, когда  оно оглянется  назад и  взглянет  вперёд, когда оно

выйдет из-под владычества случая и  священников и поставит себе впервые, как

целое, вопросы:  почему? к  чему? - эта задача с необходимостью  вытекает из

воззрения, что человечество  само по себе  не находится на верном пути,  что

оно  управляется  вовсе  не  божественно,  что,  напротив, среди  его  самых

священных понятий о ценности соблазнительно господствует инстинкт отрицания,

порчи, инстинкт decadence. Вопрос о происхождении моральных ценностей оттого

и является для меня вопросом  первостепенной важности, что  он обусловливает

будущее человечества. Требование, чтобы верили, что всё в сущности находится

в наилучших руках, что одна книга, Библия, даст окончательную  уверенность в

божественном  руководительстве   и  мудрости  в  судьбах  человечества,  это

требование, перенесённое обратно в реальность, есть воля к подавлению истины

о жалкой противоположности сказанного,  именно, что  человечество до сих пор

пребывало  в  наисквернейших  руках,  что  оно  управлялось  неудачниками  и

коварными  мстителями,  так  называемыми  святыми,  этими  мирохулителями  и

человекоосквернителями.  Решающий  признак, устанавливающий,  что  священник

(включая  и  затаившихся  священников  -  философов) сделался господином  не

только в пределах  определённой религиозной общины,  но и всюду вообще, есть

мораль  decadence, воля к концу, которая  ценится как  мораль сама по себе и

заключается в безусловной ценности,  приписываемой началу неэгоистическому и

враждебному всякому эгоизму. Кто  в этом  пункте  не  заодно со  мною,  того

считаю я  инфицированным... Но  весь мир не заодно со  мною... Для физиолога

такое  противопоставление  ценностей не оставляет никакого сомнения. Если  в

организме  самый  незначительный  орган  хотя бы  в малой степени  ослабляет

совершенно точное проявление своего  самоподдержания, возмещения своей силы,

своего "эгоизма", то вырождается и весь организм. Физиолог требует ампутации

выродившейся  части, он отрицает всякую солидарность с нею,  он стоит  всего

дальше  от сострадания к  ней. Но священник хочет именно  вырождения целого,

вырождения человечества: оттого и консервирует он вырождающееся - этой ценой

господствует он над ним... Какой смысл имеют ложные, вспомогательные понятия

морали  -  "душа", "дух",  "свободная  воля",  "Бог"  -  как  не тот,  чтобы

физиологически  руинировать  человечество?..  Когда   отклоняют  серьёзность

самосохранения и увеличения силы тела, т.  е. жизни, когда из бледной немочи

конструируют идеал, из презрения  к телу - "спасение души",  то что же  это,

как  не рецепт decadence?  -  Утрата равновесия, сопротивление  естественным

инстинктам,  "самоотречение"  -  одним  словом, это  называлось до  сих  пор

моралью...  С  "Утренней  зарёй" предпринял я  впервые борьбу против  морали

самоотречения. -