100bestbooks.ru в Instagram @100bestbooks
Громким хохотом встретили моряки этот рассказ, а Трифена любовносклонилась своим сильно зарумянившимся лицом на плечо Гитона. Один Лих несмеялся. Сердито покачав головой, он сказал: - Если бы правитель был человеком справедливым, он непременно приказалбы тело мужа положить обратно в могилу, а жену его распять. Без сомнения, ему вспомнилась Гедила и разграбление корабля во времянашего своевольного переселения. Но слова договора не дозволяли емунапоминать об этом; да и охватившее всех веселье не давало возможностизатеять новую ссору. Трифена в это время сидела на коленях у Гитона и тоосыпала его грудь поцелуями, то принималась поправлять его фальшивые волосы.Я печально сидел на своем месте, мучился невыносимо этим новым сближением,ничего не ел, ничего не пил и только искоса сердито поглядывал на обоих. Всепоцелуи, все ласки, измышляемые похотливой женщиной, терзали мое сердце. И,однако, я до сих пор все-таки не знал, на кого я больше сержусь - намальчика за то, что он отбивает у меня подружку, или на подружку за то, чтоона развращает моего мальчика. А в общем, и то, и другое было мнечрезвычайно противно и даже более тягостно, чем недавний плен. И вдобавокеще ни Трифена не заговаривала со мной, словно я не был ей человеком близкими некогда желанным любовником, ни Гитон не удостаивал меня чести хотя бымимоходом выпить за мое здоровье или по крайней мере вовлечь меня в общийразговор. Мне кажется, он просто боялся, как бы в самом же началенаступившего согласия опять не растравить рану в сердце Трифены. Отогорчения грудь моя переполнилась наконец слезами; глубокими вздохамистарался я подавить в себе рыдания, которые как бы выворачивали мою душу... [Лих] добивался, чтобы и ему досталась часть наших удовольствий, и,забыв хозяйскую спесь, лишь просил дружеской благосклонности... ...пока служанка после долгого колебания наконец не выпалила: - Если в тебе течет хоть капля благородной крови, ты должен относитьсяк ней не лучше, чем к девке; если ты действительно мужчина, ты не пойдешь кэтой шлюхе... Все это наполнило душу мою сомнением и беспокойством. Досаднее всегобыло то, что о случившемся узнает величайший насмешник Эвмолп и приметсямстить за воображаемую обиду в своими стихами... Эвмолп в самых выразительных словах поклялся... СХIV. Пока мы рассуждали об этом и тому подобных вещах, на мореподнялось большое волнение, небо обложило со всех сторон тучами, и деньпотемнел. Матросы в страхе бросились по своим местам и в ожидании буриубрали паруса. Но ветер гнал волны то в одну, то в другую сторону, и кормчийсовершенно не знал, какого ему курса держаться. То ветер гнал нас понаправлению к Сицилии, то поднимался аквилон, хозяин италийского берега, иво все стороны швырял наше покорное судно. Но что было опаснее всяких бурь,так это нависшая внезапно над нами тьма, до того непроглядная, что кормчийне мог рассмотреть как следует даже корабельного носа. И вот, о Геркулес! Когда буря разыгралась вовсю, Лих обратился ко мне,трепеща от страха, и, протягивая с мольбою руки, воскликнул: - Энколпий, помоги нам в опасности, возврати судну систр и священноеодеяние. Заклинаю тебя, сжалься над нами, прояви присущее тебе милосердие! Он все еще вопил, когда внезапно налетел сильный шквал и сбросил его вморе. Буря завертела его в своей неумолимой пучине я, выбросив еще раз наповерхность, наконец поглотила. Тут самые преданные из слуг Трифены поспешносхватили свою госпожу и, посадив ее вместе с большею частью поклажи в лодку,спасли от верной смерти... А я, прижавшись к Гитону, громко плакал и говорил ему: - Мы заслужили от богов, чтобы только смерть соединила нас. Нобезжалостная судьба отказала нам даже в этом. Смотри - волны начинают ужеопрокидывать наше судно. Смотри! Уже скоро гневное море вырвет любящих другу друга из объятий. Итак, если ты на самом деле любил Энколпия, то подариего поцелуем, пока еще можно. Вырви из рук немедлящей судьбины эту последнююрадость. Лишь только я это сказал, Гитон разделся и, прикрывшись моей туникой,подставил мне лицо для поцелуев, а чтобы слишком яростная волна не разлучилаприльнувших друг к другу, он одним поясом связал обоих, говоря: - Так, по крайней мере подольше нас, связанных вместе, будет носитьморе. А может быть, оно сжалится и выбросит нас вместе на берег, икакой-нибудь прохожий из простого человеколюбия набросает на тела нашикамней или же в крайнем случае яростные волны замоют их незаметно песком. Я даю связать себя последними узами и, лежа, как на смертном одре,ожидаю кончины, которая уже не страшит меня... Буря между тем заканчивалато, что ей было предписано роком, и бросилась уничтожать все остатки нашегокорабля. На нем не было теперь ни мачт, ни руля, ни канатов, ни весел.Подобно неотесанному бесформенному обрубку носился он по воле волн... Появились рыбаки, приплывшие на своих маленьких лодках в надежденаграбить добычи. Но, заметив на палубе людей, готовых защищать своеимущество, забыли о жестокости и оказали помощь... СХV. Мы услыхали странные звуки, которые раздавались из-под каютыкормчего: точно дикий зверь рычал, желая вырваться на свободу. Пойдя назвук, мы наткнулись на Эвмолпа: он сидел и на огромном пергаменте выписывалкакие-то стихи. Пораженные тем, что Эвмолп даже на краю гибели не бросаетсвоих поэм, мы, несмотря на его крики, выволокли его наружу и велелиобразумиться. А он, рассердившись, что ему помешали, кричал: - Дайте же мне возможность закончить фразу: поэма уже идет к концу. Тут я ухватил одержимого и велел Гитону помочь мне отвезти воющегопоэта на землю... И вот, когда это было устроено, мы добрались наконец, печальные, дорыбачьей хижины и, кое-как подкрепившись испорченной во времякораблекрушения снедью, провели там невеселую ночь. На следующий день, когда мы держали совет, в какую нам сторонунаправиться, я вдруг заметил, что легкая зыбь крутит и прибивает к нашемуберегу человеческое тело. С печалью в сердце стоял я и увлажненным взоромсозерцал вероломство моря. - Может быть, - воскликнул я, - в какой-нибудь части света ждет егоспокойная супруга или сын, не знающий о буре, или отец, которого он оставили, отправляясь в дорогу, поцеловал. Вот они, человеческие расчеты! Вот они,наши честолюбивые помыслы! Вот он, человек, которого волны носят теперь посвоему произволу! До сих пор я оплакивал его как незнакомого. Но когда волна повернулаутопленника, чье лицо нисколько не изменилось, я увидел Лиха; этот не такдавно грозный и неумолимый человек теперь лежал чуть ли не у моих ног. Я немог больше удерживать слез и, вновь и вновь ударяя себя в грудь, повторял: - Где же теперь твоя ярость? Куда девалась вся твоя необузданность?Твое тело предоставлено на растерзание рыбам и морским чудовищам. Недавно тыхвастал своим могуществом, и вот, после кораблекрушения, от твоегогромадного корабля ни доски не осталось. Наполняйте же, смертные, наполняйтесердца ваши гордыми помыслами. Будьте, будьте предусмотрительны -распределяйте ваши богатства, приобретенные обманом и хитростью, на тысячулет. Ведь и этот только вчера еще придирчиво проверял счета своегоимущества; ведь и он в мечтах назначил день, когда достигнет берегов своейродины. О, боги и богини! Как далеко лежит он теперь от цели! Но не однотолько море так вероломно к людям. Одному в сражении изменяет оружие.Другого погребают под собой развалины дома в тот миг, когда он дает обетыбогам. Иному приходится испустить непоседливый дух, вылетев из повозки.Обжору душит пища, умеренного - воздержание. Словом, если поразмыслить, токрушения ждут нас повсюду. Правда, поглощенный волнами не может рассчитыватьна погребение. Но какая разница, чем истреблено будет тело, обреченное нагибель, - огнем, водой или временем? Что там ни делай, все на одно выйдет.Пусть даже могут растерзать тело дикие звери... Но разве лучше, если пожретего пламя? Напротив, когда мы гневаемся на рабов, то наказание огнем считаемсамым тяжелым. Так не безумие ли заботиться о том, чтобы малейшая частицанашего тела не оставалась без погребения?... Тело Лиха сгорело на костре, сложенном руками его врагов. Эвмолп же,сочиняя надгробную надпись, устремил вдаль свои взоры, призывая к себевдохновение... СХVI. Охотно окончив это дело, мы пустились по избранной нами дороге и,немного спустя, покрытые потом, уже взбирались на гору; с нее открывался видна какой-то город, расположенный совсем недалеко от нас на высоком холме.Блуждая по незнакомой местности, мы не знали, что это такое, пока наконецкакой-то хуторянин не сообщил нам, что это Кротона, город древний, когда-топервый Италии... Затем, когда мы более подробно принялись расспрашивать его,что за люди населяют это знаменитое место и какого рода делами предпочитаютони заниматься, после того как частые войны свели на нет их богатство, онтак нам ответил: - О чужестранцы, если вы - купцы, то советую вам отказаться от вашихнамерений; постарайтесь лучше отыскать какие-нибудь другие средства ксуществованию; Если же вы люди более тонкие и способны все время лгать,тогда вы на верном пути к богатству. Ибо науки в этом городе не в почете,красноречию в нем нет места, а воздержание и чистотой нравов не стяжаешь нипохвал, ни наград. Знайте, что все люди, которых вы увидите в этом городе,делятся на две категории: уловляемых и уловляющих. В Кротоне никто незаводит своих детей, потому что любого, кто имеет законных наследников, недопускают ни на торжественные обеды, ни на общественные зрелища: лишенныйвсех этих удовольствий, он принужден жить незаметно среди всякого сброда. Авот люди, никогда не имевшие ни жен, ни близких родственников, достигаютсамых высоких почестей; другими словами - только их и признают за людей,наделенных военной доблестью, великим мужеством и примерной честностью. Выувидите, - сказал он, - город, напоминающий собой пораженную чумою равнину,на которой нет ничего, кроме терзаемых трупов да терзающих воронов... СХVII. Эвмолп, как человек более предусмотрительный, принялсяобдумывать этот совершенно новый для нас род занятий и заявил наконец, чтоон ровно ничего не имеет против такого способа обогащения. Я думал сначала,что старец наш просто шутит, по своему поэтическому легкомыслию, но он ссамым серьезным видом добавил: - О, сумей я обставить эту комедия попышнее, будь платье поприличнее ився утварь поизящнее, чтобы всякий поверил моей лжи, - поистине я не стал быоткладывать это дело, а сразу повел бы вас к большому богатству. Я обещал Эвмолпу доставить все, что ему нужно, если только устраиваетего платье, сопутствовавшее нам во всех грабежах, и разные другие предметы,которые дала нам обобранная вилла Ликурга. А что касается денег на текущиерасходы, то Матерь богов по вере нашей пошлет нам их... - В таком случае зачем откладывать нашу комедию в долгий ящик? -воскликнул Эвмолп.- Если вы действительно ничего не имеете против подобнойплутни, то признайте меня своим господином. Никто из нас не осмелился осудить эту проделку, тем более что в ней мыничего не теряли. А для того чтобы замышляемый обман остался между нами, мы,повторяя за Эвмолпом слова обета, торжественно поклялись терпеть и огонь, иоковы, и побои, и насильственную смерть, и все, что бы ни приказал намЭвмолп,- словом, как форменные гладиаторы, предоставили и души свои, и телав полное распоряжение хозяина. Покончив с клятвой, мы, нарядившись рабами,склонились перед повелителем. Затем сговорились, что Эвмолп будет отцом, укоторого умер сын, юноша, отличавшийся красноречием и подававший большиенадежды. А чтобы не иметь больше перед глазами ни клиентов своего умершегосына, ни товарищей его, ни могилы, вид которых вызывал у него каждый деньгорькие слезы, - несчастный старик решил уехать из своего родного города.Горе его усугублено только что пережитым кораблекрушением, из-за которого онпотерял более двух миллионов сестерциев. Но не потеря денег волнует его, ато, что, лишившись также и всех своих слуг, он не в состоянии теперьпоявиться ни перед кем с подобающим его достоинству блеском. Между тем вАфрике у него до сих пор на тридцать миллионов сестерциев земель и денег,отданных под проценты. Кроме того, по нумидийским землям у него разбросаноповсюду такое множество рабов, что с ними свободно можно было бы овладетьхотя бы Карфагеном. Согласно этому плану, мы посоветовали Эвмолпу, во-первых, кашлять какможно больше, затем притвориться, точно он страдает желудком, а поэтому прилюдях отказываться от всякой еды и, наконец, говорить только о золоте исеребре, о своих вымышленных имениях и о постоянных неурожаях. Кроме того,он обязан был изо дня в день корпеть над счетами и чуть не ежечаснопеределывать завещание. А для полноты картины, он должен путать имена всякийраз, когда ему придется позвать к себе кого-нибудь из нас,- чтобы всембросалось в глаза, будто он все еще вспоминает отсутствующих слуг. Распределив таким образом роли, мы помолились богам, чтобы все хорошо иудачно кончилось, и отправились дальше. Но и Гитон не мог долго выноситьнепривычного груза, и наемный слуга, Коракс, позор своего звания, тожечастенько ставил поклажу на землю, ругал нас за то, что мы так спешим, игрозил или бросить где-нибудь свою ношу, или убежать вместе с нею. - Что вы, - говорит, - считаете меня за вьючное животное, что ли, илиза грузовое судно? Я подрядился нести человеческую службу, а не лошадиную. Ятакой же свободный, как и вы, хоть отец и оставил меня бедняком. Не довольствуясь бранью, он то и дело поднимал кверху ногу и оглашалдорогу непристойными звуками и обдавал всех отвратительной вонью. Гитонсмеялся над его строптивостью и всякий раз голосом передразнивал этизвуки...
