Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

     10

     -  Меня спросят, почему я собственно рассказал все эти маленькие и,  по

распространённому мнению,  безразличные  вещи; этим  я врежу себе самому тем

более, если я  призван решать  великие  задачи. Ответ:  эти маленькие вещи -

питание, место, климат, отдых,  вся казуистика себялюбия - неизмеримо важнее

всего,  что  до  сих  пор   почиталось  важным.  Именно  здесь  надо  начать

переучиваться. То, что человечество до сих пор серьёзно оценивало, были даже

не реальности, а простые химеры, говоря строже,  ложь,  рождённая  из дурных

инстинктов больных, в самом глубоком смысле вредных натур -  все эти понятия

"Бог", "душа", "добродетель", "грех", "потусторонний мир", "истина", "вечная

жизнь"...    Но   в    них   искали   величия   человеческой    натуры,   её

"божественность"...  Все вопросы политики, общественного  строя,  воспитания

извращены до основания  тем, что самых вредных  людей  принимали  за великих

людей, - что учили презирать "маленькие" вещи, стало  быть, основные условия

самой жизни... Когда я сравниваю себя с  людьми, которых до сих пор почитали

как первых людей, разница становится осязательной. Я даже не отношу этих так

называемых  первых людей к людям вообще - для меня они отбросы человечества,

выродки болезней  и  мстительных инстинктов:  все  они нездоровые, в  основе

неизлечимые чудовища,  мстящие жизни... Я  хочу быть  их противоположностью:

моё преимущество состоит  в самом тонком  понимании всех  признаков здоровых

инстинктов.  Во  мне  нет  ни  одной  болезненной черты; даже в пору тяжёлой

болезни я  не  сделался болезненным;  напрасно ищут  в  моём  существе черту

фанатизма. Ни в одно мгновение моей жизни нельзя указать  мне самонадеянного

или патетического поведения. Пафос позы не есть принадлежность величия; кому

нужны вообще позы,  тот лжив...  Берегитесь  всех  живописных людей! - Жизнь

становилась для  меня  лёгкой,  легче  всего,  когда она  требовала от  меня

наиболее тяжёлого. Кто видел меня в те семьдесят дней  этой  осени, когда я,

без перерыва, писал  только вещи первого ранга, каких никто не  создавал  ни

до, ни после меня, с ответственностью за все тысячелетия после  меня, тот не

заметил во мне следов напряжения; больше того, во мне была бьющая через край

свежесть  и бодрость. Никогда не ел  я с более приятным чувством, никогда не

спал я лучше.  Я знаю  только одно отношение  к  великим задачам - игру: как

признак величия  это  есть существенное условие.  Малейшее напряжение, более

угрюмая мина, какой-нибудь жёсткий звук в горле, всё  это будет  возражением

против человека и  ещё больше  против его творения!.. Нельзя иметь нервов...

Страдать от безлюдья есть  также  возражение  -  я всегда страдал  только от

"многолюдья"...  В  абсурдно  раннем возрасте, семи лет, я  знал уже, что до

меня  не  дойдёт  ни  одно  человеческое  слово,  -  видели  ли,  чтобы  это

когда-нибудь меня огорчило? - И нынче я также любезен со всеми, я даже полон

внимания  к  самым   низменным  существам  -  во  всём  этом  нет  ни  грана

высокомерия, ни скрытого  презрения. Кого  я презираю, тот угадывает, что он

мною презираем:  я возмущаю одним своим существованием всё, что носит в теле

дурную  кровь... Моя формула для величия человека есть amor fati:  не хотеть

ничего  другого  ни  впереди,  ни  позади,  ни  во  веки вечные.  Не  только

переносить  необходимость, но и не скрывать  её - всякий идеализм есть  ложь

перед необходимостью, - любить её...

ПОЧЕМУ Я ПИШУ ТАКИЕ ХОРОШИЕ КНИГИ

     Я одно, мои сочинения другое. Здесь,  раньше чем я буду говорить о них,

следует коснуться вопроса о понимании и непонимании этих сочинений. Я говорю

об этом со  всей  подобающей небрежностью, ибо это  отнюдь не  своевременный

вопрос.  Я  и  сам  ещё не  своевременен,  иные  люди  рождаются  посмертно.

Когда-нибудь  понадобятся учреждения, где будут жить и учить, как  я понимаю

жизнь  и учение; будут, быть может, учреждены  особые кафедры для толкования

Заратустры.  Но это  совершенно противоречило  бы мне,  если бы я теперь уже

ожидал ушей  и рук для моих истин: что нынче не  слышат, что нынче не  умеют

брать  от  меня  -  это  не  только  понятно,  но  даже  представляется  мне

справедливым. Я  не  хочу, чтобы меня смешивали  с  другими, -  а для  этого

нужно, чтобы и я сам не смешивал себя  с другими. - Повторяю ещё раз, в моей

жизни почти отсутствуют следы "злой воли"; я едва ли мог бы рассказать  хоть

один случай литературной  "злой воли". Зато слишком много чистого безумия!..

Мне кажется, что, если кто-нибудь берёт в руки  мою книгу, он этим оказывает

себе  самую редкую честь, какую только можно себе оказать - я допускаю,  что

он  снимает при этом обувь,  не говоря уже о сапогах... Когда однажды доктор

Генрих фон  Штейн  откровенно жаловался,  что ни слова  не  понимает  в моем

Заратустре, я сказал ему, что это в порядке вещей:  кто понял, т. е. пережил

хотя бы  шесть предложений из Заратустры,  тот уже поднялся на более высокую

ступень, чем та, которая доступна "современным" людям. Как мог бы я при этом

чувстве  дистанции хотя  бы только желать, чтобы меня читали "современники",

которых я знаю! Мое  превосходство прямо обратно превосходству Шопенгауэра -

я говорю: "non legor, non legar". - Не то, чтобы я низко ценил удовольствие,

которое мне не раз  доставляла  невинность в отрицании моих  сочинений.  Еще

этим  летом, когда я  своей веской,  слишком тяжеловесной литературой мог бы

вывести из  равновесия всю остальную литературу,  один профессор Берлинского

университета  дал мне  благосклонно  понять,  что  мне  следует пользоваться

другой формой: таких вещей никто  не читает. - В конце концов не Германия, а

Швейцария дала мне два таких примера. Статья доктора В. Видмана в  "Bund"  о

"По ту  сторону  добра и зла" под заглавием "Опасная книга  Ницше"  и  общий

обзор  моих  сочинений, сделанный господином Карлом  Шпиттелером  в  том  же

"Bund", были в моей жизни максимумом - остерегаюсь сказать чего... Последний

трактовал, например, моего Заратустру  как  высшее упражнение стиля и желал,

чтобы  впредь  я  позаботился  и  о содержании;  доктор  Видман выражал свое

уважение перед мужеством, с каким  я стремлюсь к уничтожению всех пристойных

чувств. -  Благодаря  шутке  со  стороны случая каждое  предложение здесь  с

удивлявшей меня последовательностью было истиной, поставленной вверх ногами:

в  сущности,  не оставалось  ничего другого, как "переоценить все ценности",

чтобы  с замечательной точностью бить  по самой головке гвоздя - вместо того

чтобы  гвоздем  бить  по  моей  голове... Тем  не  менее  я  попытаюсь  дать

объяснение. - В конце концов никто не может из вещей, в том числе и из книг,

узнать  больше,  чем  он уже знает. Если для какого-нибудь  переживания  нет

доступа, для него нет уже и  уха. Представим себе  крайний случай: допустим,

что книга  говорит о переживаниях, которые лежат совершенно  вне возможности

частых  или даже редких опытов - что она является  первым  словом для нового

ряда опытов.  В  этом случае  ничего нельзя  уже и слышать,  благодаря  тому

акустическому заблуждению, будто там,  где ничего не слышно, ничего и нет...

Это и есть мой средний опыт и, если угодно,  оригинальность моего опыта. Кто

думал, что  он что-нибудь  понимал у меня, тот делал из меня нечто  подобное

своему образу,  нечто нередко противоположное мне, например "идеалиста"; кто

ничего не понимал у меня, тот отрицал, что со мной можно и вообще считаться.

- Слово  "сверхчеловек"  для обозначения  типа самой высокой удачливости,  в

противоположность "современным" людям, "добрым"  людям,  христианам и прочим

нигилистам - слово, которое в устах Заратустры, истребителя морали, вызывает

множество толков,  - почти всюду  было понято  с полной невинностью в смысле

ценностей,  противоположных  тем,   которые   были  представлены  в   образе

Заратустры: я хочу сказать,  как "идеалистический"  тип высшей породы людей,

как "полусвятой", как "полугений"...  Другой  ученый рогатый скот заподозрил

меня из-за него в дарвинизме: в нем находили даже столь зло отвергнутый мною

"культ  героев"  Карлейля,  этого крупного фальшивомонетчика знания и  воли.

Когда же я шептал на ухо, что скорее в нем можно видеть  Чезаре  Борджа, чем

Парсифаля, то не верили своим ушам. - Надо простить мне, что я отношусь  без

всякого любопытства к отзывам о моих книгах, особенно в газетах. Мои друзья,

мои издатели  знают  об этом и никогда не говорят мне  ни  о чем подобном. В

одном только особом случае  я увидел однажды воочию все грехи, совершенные в

отношении к одной-единственной книге - дело касалось "По ту сторону добра  и

зла";  я  многое  мог   бы   рассказать  об  этом.  Мыслимое  ли  дело,  что

"Nationalzeitung" - прусская газета, к сведению моих иностранных  читателей,

-  сам  я, с позволения, читаю только Journal des Debats  - дошла совершенно

серьезно  до понимания этой книги как "знамения времени",  как бравой правой

юнкерской философии, которой недоставало лишь мужества "Kreuzzeitung"?..