Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

ПОЧЕМУ Я ТАК МУДР

     Счастье моего  существования, его уникальность лежит, быть может, в его

судьбе: выражаясь в форме загадки, я умер уже  в качестве моего отца,  но  в

качестве моей матери я еще живу и старею. Это двойственное происхождение как

бы  от  самой  высшей  и  от  самой  низшей  ступени  на  лестнице  жизни  -

одновременно  и  decadent,  и начало  - всего лучше  объясняет, быть  может,

отличительную  для меня  нейтральность,  беспартийность  в  отношении  общей

проблемы жизни. У меня более тонкое, чем у кого другого,  чутье восходящей и

нисходящей эволюции; в этой  области я  учитель par exellence -  я знаю ту и

другую, я  воплощаю ту  и другую. - Мой отец умер тридцати шести лет: он был

хрупким,  добрым  и  болезненным  существом,  которому  суждено было  пройти

бесследно, -  он был скорее добрым воспоминанием  о жизни, чем самой жизнью.

Его существование пришло в упадок в том же году, что и мое: в тридцать шесть

лет я опустился до самого низшего предела своей витальности -  я еще жил, но

не видел на расстоянии трех шагов впереди себя. В то время - это было в 1879

году - я покинул профессуру в Базеле,  прожил летом как тень в Санкт-Морице,

а следующую  зиму, самую бедную солнцем  зиму  моей жизни, провел как тень в

Наумбурге. Это был  мой минимум: "Странник  и его тень" возник тем временем.

Без сомнения, я знал тогда толк в тенях... В следующую зиму, мою первую зиму

в  Генуе, то смягчение  и одухотворение,  которые  почти обусловлены крайним

оскудением в крови и мускулах, создали "Утреннюю зарю". Совершенная ясность,

прозрачность, даже чрезмерность духа, отразившиеся в названном произведении,

уживались во мне не только с  самой глубокой физиологической слабостью, но и

с  эксцессом чувства боли.  Среди  пытки  трехдневных  непрерывных  головных

болей,  сопровождавшихся  мучительной рвотой со слизью,  я обладал  ясностью

диалектика par  exellence, очень хладнокровно размышлял о вещах, для которых

в более здоровых  условиях  не нашел  бы в себе  достаточно  утонченности  и

спокойствия,  не  нашел  бы  дерзости скалолаза. Мои читатели,  должно быть,

знают, до какой степени я считаю диалектику симптомом декаданса, например, в

самом  знаменитом случае:  в  случае Сократа.  - Все  болезненные  нарушения

интеллекта, даже  полуобморок,  следующий за лихорадкою, оставались  до сего

времени совершенно чуждыми  для  меня вещами,  о природе  которых  я впервые

узнал лишь  научным  путем. Моя  кровь  бежит  медленно. Никому  никогда  не

удавалось  обнаружить  у  меня  жар.  Один  врач,  долго  лечивший меня  как

нервнобольного, сказал наконец: "Нет! больны не Ваши нервы, я сам лишь болен

нервами". Конечно, хотя  этого  и  нельзя доказать,  во мне  есть  частичное

вырождение;  мой  организм  не  поражен никакой  гастрической  болезнью,  но

вследствие общего истощения я страдаю  крайней слабостью желудочной системы.

Болезнь глаз, доводившая меня  подчас  почти до слепоты, была не причиной, а

только   следствием;   всякий  раз,  как   возрастали  мои  жизненные  силы,

возвращалось ко мне в известной степени и зрение. - Длинный, слишком длинный

ряд лет означает у меня выздоровление - он означает, к сожалению, и обратный

кризис,  упадок,  периодичность известного  рода  decadence. Нужно ли  после

этого говорить, что я  испытан  в вопросах  decadence? Я  прошел его во всех

направлениях, взад  и  вперед. Само это  филигранное искусство схватывать  и

понимать вообще, этот указатель nuances, эта психология оттенков и изгибов и

все, что  образует мою особенность, все  это  было  тогда  впервые изучено и

составило  истинный дар  того  времени,  когда все  во мне  утончилось, само

наблюдение и  все органы  наблюдения. Рассматривать с точки  зрения больного

более здоровые  понятия  и ценности, и  наоборот,  с  точки зрения полноты и

самоуверенности  более   богатой  жизни  смотреть   на  таинственную  работу

инстинкта  декаданса  -   таково   было   мое  длительное  упражнение,   мой

действительный опыт, и если в чем, так именно в этом я стал мастером. Теперь

у  меня  есть  опыт,  опыт  в  том, чтобы  перемещать  перспективы:  главное

основание,   почему  одному  только  мне,  пожалуй,  стала  вообще  доступна

"переоценка ценностей". 

     2

     Если  исключить,  что я decadent,  я еще  и его  противоположность. Мое

доказательство, между  прочим,  состоит  в том,  что  я  всегда инстинктивно

выбирал  верные средства против болезненных  состояний:  тогда  как decadent

всегда выбирает вредные для себя средства. Как summa summarum, я был здоров;

как частность, как специальный случай, я был decadent. Энергия к абсолютному

одиночеству, отказ от  привычных  условий  жизни, усилие  над  собою,  чтобы

больше не заботиться о себе, не служить себе и не позволять себе лечиться, -

все это обнаруживает безусловный инстинкт-уверенность в понимании, что  было

тогда  прежде  всего необходимо. Я сам взял себя в  руки, я сам  сделал себя

наново здоровым: условие для  этого  -  всякий физиолог  согласится с этим -

быть  в  основе  здоровым.  Существо типически  болезненное не  может  стать

здоровым, и еще меньше может сделать себя здоровым; для типически здорового,

напротив, болезнь может даже быть энергичным стимулом  к жизни, к  продлению

жизни. Так  фактически представляется мне теперь этот долгий период болезни:

я  как  бы вновь  открыл жизнь, включил себя  в нее, я находил вкус во  всех

хороших  и  даже  незначительных  вещах, тогда  как  другие  не легко  могут

находить в них  вкус, -  я сделал из  моей воли  к здоровью,  к  жизни,  мою

философию... Потому что - и это надо отметить -  я перестал быть пессимистом

в годы моей  наименьшей  витальности: инстинкт самовосстановления  воспретил

мне философию нищеты и уныния... А в чём проявляется в сущности удачность! В

том,  что удачный человек приятен нашим внешним  чувствам, что он вырезан из

дерева твёрдого, нежного и  вместе с тем благоухающего. Ему  нравится только

то, что  ему полезно;  его  удовольствие, его  желание  прекращается,  когда

переступается   мера  полезного.  Он  угадывает  целебные   средства  против

повреждений, он  обращает в  свою  пользу  вредные  случайности;  что его не

губит, делает  его сильнее.  Он инстинктивно собирает  из всего, что  видит,

слышит,  переживает,  свою сумму:  он  сам есть принцип  отбора,  он  многое

пропускает мимо. Он всегда в своём обществе, окружён  ли  он книгами, людьми

или  ландшафтами;  он  удостаивает чести,  выбирая,  допуская,  доверяя.  Он

реагирует на всякого рода раздражения медленно, с тою медленностью,  которую

выработали в нём долгая осторожность и намеренная гордость,  - он испытывает

раздражение, которое приходит к  нему, но он  далёк от того,  чтобы идти ему

навстречу. Он  не  верит  ни  в "несчастье",  ни  в "вину"; он справляется с

собою,  с  другими, он  умеет забывать,  -  он достаточно силён,  чтобы  всё

обращать себе на благо. Ну что ж, я есмь  противоположность decadent: ибо  я

только что описал себя.

     3

     Этот  двойной ряд опытов,  эта доступность  в мнимо разъединённые  миры

повторяется  в моей натуре  во  всех отношениях - я  двойник, у меня есть  и

"второе"  лицо  кроме  первого.  И,  должно  быть,  ещё и третье...  Уже моё

происхождение  позволяет   мне   проникать  взором   по  ту   сторону   всех

обусловленных только местностью, только национальностью перспектив;  мне  не

стоит  никакого  труда быть  "добрым европейцем". С другой стороны, я, может

быть,  больше немец,  чем им  могут  быть нынешние  немцы, простые имперские

немцы,  -  я  последний  антиполитический немец.  И однако,  мои предки были

польские дворяне: от них в моём теле много расовых  инстинктов, кто знает? в

конце концов даже и liberum veto. Когда  я думаю о том, как часто обращаются

ко мне в  дороге как к поляку даже сами поляки, как  редко меня принимают за

немца, может  показаться, что я принадлежу  лишь к краплёным немцам.  Однако

моя мать, Франциска Элер, во всяком случае нечто очень немецкое; так же  как

и моя бабка с отцовской  стороны, Эрдмута Краузе. Последняя провела всю свою

молодость  в добром старом Веймаре, не  без общения с кругом Гёте.  Её брат,

профессор богословия Краузе  в Кенигсберге, был призван после смерти Гердера

в  Веймар в  качестве  генерал-суперинтенданта. Возможно, что их  мать,  моя

прабабка,  фигурирует под именем "Мутген"  в дневнике юного Гёте. Она  вышла

замуж вторично  за  суперинтенданта Ницше в  Эйленбурге; в  тот день великой

войны  1813  года,  когда Наполеон  со своим генеральным  штабом вступил  10

октября  в  Эйленбург, она  разрешилась от бремени. Она, как  саксонка, была

большой почитательницей Наполеона;  возможно, что это перешло и ко мне.  Мой

отец,  родившийся в  1813  году,  умер в  1849. До вступления в  обязанности

приходского священника  общины  Рёккен близ Лютцена он жил  несколько  лет в

Альтенбургском  дворце  и  был  там  преподавателем  четырёх  принцесс.  Его

ученицами  были  ганноверская  королева,  жена  великого князя  Константина,

великая герцогиня  Ольденбургская и принцесса Тереза  Саксен-Альтенбургская.

Он   был   преисполнен  глубокого   благоговения  перед   прусским   королём

Фридрихом-Вильгельмом IV, от  которого  и получил церковный приход;  события

1848 года  чрезвычайно опечалили  его.  Я  сам, рождённый  в  день  рождения

названного короля, 15 октября, получил, как и следовало,  имя Гогенцоллернов

- Фридрих  Вильгельм. Одну выгоду во всяком  случае представлял  выбор этого

дня: день моего рождения был в  течение всего моего детства  праздником. - Я

считаю большим  преимуществом  то, что у  меня был такой  отец:  мне кажется

также, что этим  объясняются все другие мои преимущества - за вычетом жизни,

великого  утверждения жизни. Прежде всего  то, что  я вовсе  не  нуждаюсь  в

намерении, а лишь в простом выжидании, чтобы невольно вступить в мир высоких

и  хрупких вещей: я  там дома, моя  сокровеннейшая  страсть  становится  там

впервые свободной. То, что я заплатил за это преимущество почти ценою жизни,

не  есть, конечно,  несправедливая сделка. - Чтобы только понять что-либо  в

моём Заратустре, надо, быть  может, находиться в тех же условиях, что и я, -

одной ногой стоять по ту сторону жизни...