Фридрих Ницше «Ecce Homo. Как становятся сами собою»

     5

     - Что в моих сочинениях говорит  не  знающий себе равных психолог, это,

быть  может, есть первое  убеждение, к которому приходит  хороший читатель -

читатель, которого я заслуживаю, который  читает меня так, как добрые старые

филологи  читали своего  Горация.  Положения,  в  отношении  которых  был  в

сущности согласен весь мир - не говоря уже о всемирных философах, моралистах

и о  прочих  пустых  горшках  и кочанах,  -  у  меня являются как  наивности

заблуждения:  такова,  например,  вера   в   то,   что   "эгоистическое"   и

"неэгоистическое" суть  противоположности, тогда  как  само ego  есть только

"высшее мошенничество", "идеал"... Нет ни  эгоистических, ни неэгоистических

поступков:  оба  понятия суть  психологическая  бессмыслица. Или  положение:

"человек  стремится к  счастью"...  Или  положение:  "счастье  есть  награда

добродетели"... Или положение:  "радость и страдание противоположны". Цирцея

человечества,   мораль,  извратила  -  обморалила  -   все  psychologica  до

глубочайших основ,  до  той ужасной  бессмыслицы, будто  любовь  есть  нечто

"неэгоистическое"... Надо крепко сидеть на себе, надо  смело стоять на обеих

своих ногах, иначе совсем  нельзя  любить. Это в конце концов слишком хорошо

знают  бабёнки:  они  ни  черта   не  беспокоятся   о  бескорыстных,  просто

объективных  мужчинах... Могу  ли я при этом  высказать предположение, что я

знаю  бабёнок? Это  принадлежит к моему дионисическому приданому. Кто знает?

может, я первый психолог Вечно-Женственного. Они все любят меня - это старая

история  -  не   считая  неудачных   бабёнок,  "эмансипированных",  лишённых

способности  деторождения.  -  К  счастью,  я  не  намерен  отдать  себя  на

растерзание: совершенная  женщина  терзает,  когда она любит... Знаю  я этих

прелестных  вакханок...  О,  что   это  за  опасное,  скользящее,  подземное

маленькое хищное животное!  И столь  сладкое при этом!..  Маленькая женщина,

ищущая мщения, способна  опрокинуть даже судьбу.  - Женщина несравненно злее

мужчины и умнее  его; доброта в женщине есть уже форма вырождения... Все так

называемые   "прекрасные   души"  страдают   в   своей  основе  каким-нибудь

физиологическим  недостатком,  -   я  говорю,  не  все,  иначе  я  стал   бы

меди-циником. Борьба за равные права есть даже симптом болезни:  всякий врач

знает это. - Женщина, чем больше она женщина, обороняется руками и ногами от

прав вообще:  ведь  естественное состояние, вечная война  полов, отводит  ей

первое  место.  Есть  ли  уши  для  моего определения  любви?  оно  является

единственным достойным  философа.  Любовь - в своих средствах война, в своей

основе смертельная ненависть полов. - Слышали ли вы мой ответ на вопрос, как

излечивают  женщину -  "освобождают" её? Ей  делают  ребёнка.  Женщине нужен

ребёнок,   мужчина  всегда  лишь  средство:   так   говорил  Заратустра.   -

"Эмансипация женщины" - это инстинктивная  ненависть  неудачной,  т.  е.  не

приспособленной  к  деторождению,  женщины к  женщине  удачной  -  борьба  с

"мужчиной" есть  только средство, предлог, тактика. Они хотят, возвышая себя

как "женщину в себе", как "высшую женщину", как "идеалистку", понизить общий

уровень  женщины; нет  для этого  более  верного средства, как гимназическое

воспитание,  штаны  и  политические права  голосующего  скота.  В  сущности,

эмансипированные   женщины  суть  анархистки  в  мире  "Вечно-Женственного",

неудачницы, у которых скрытым инстинктом является мщение...  Целое поколение

хитрого "идеализма"  - который, впрочем, встречается и у  мужчин, например у

Генрика  Ибсена, этой типичной старой  девы, - преследует  целью  отравление

чистой совести, природы в половой любви... И для того, чтобы  не  оставалось

никакого сомнения  в моём столь  же честном, сколь  суровом взгляде на  этот

вопрос, я  приведу ещё одно  положение  из своего  морального кодекса против

порока: под словом  "порок" я борюсь  со всякого рода противоестественностью

или,  если  любят  красивые  слова, с идеализмом.  Это  положение  означает:

"проповедь     целомудрия     есть     публичное     подстрекательство     к

противоестественности. Всякое презрение половой жизни, всякое осквернение её

понятием "нечистого"  есть преступление  перед жизнью, - есть истинный  грех

против святого духа жизни". 

     6

     Чтобы дать  понятие о себе  как  психологе, привожу любопытную страницу

психологии из "По ту сторону добра и зла" - я воспрещаю, впрочем, какие-либо

предположения  относительно  того,  кого  я описываю  в этом  месте.  "Гений

сердца, свойственный  тому великому  Таинственному,  тому  богу-искусителю и

прирожденному  крысолову  совестей,  чей  голос способен проникать  в  самую

преисподнюю каждой души, кто не скажет слова, не бросит взгляда без скрытого

намерения  соблазнить, кто обладает мастерским умением  казаться - и не тем,

что он есть, а тем, что может побудить его последователей все более  и более

приближаться  к  нему,  проникаться  все  более и  более глубоким  и сильным

влечением следовать за ним, - гений сердца, который заставляет все громкое и

самодовольное молчать  и  прислушиваться, который полирует шероховатые души,

давая  им отведать  нового желания - быть неподвижными  как зеркало, чтобы в

них отражалось глубокое небо, - гений  сердца,  который  научает  неловкую и

слишком торопкую руку  брать медленнее и нежнее; который угадывает скрытое и

забытое  сокровище,  каплю благости и  сладостной  гениальности  под  темным

толстым  льдом, и  является волшебным  жезлом  для  каждой  крупицы  золота,

издавна погребенной в своей  темнице под  илом и песком; гений сердца, после

соприкосновения с  которым  каждый  уходит от него богаче, но  не  осыпанный

милостями  и  пораженный неожиданностью,  не  осчастливленный  и подавленный

чужими благами,  а богаче самим собою, новее для  самого себя,  чем  прежде,

раскрывшийся,  обвеянный  теплым ветром, который  подслушал все  его  тайны,

менее уверенный, быть может,  более нежный, хрупкий, надломленный, но полный

надежд,  которым  еще нет названья, полный  новых желаний и стремлений с  их

приливами и отливами..."

РОЖДЕНИЕ ТРАГЕДИИ

     Чтобы  быть  справедливым к  "Рождению трагедии"  (1872), надо забыть о

некоторых вещах. Эта  книга влияла  и даже очаровывала тем,  что было в  ней

неудачного,  - своим  применением к  вагнерщине, как если бы последняя  была

симптомом восхождения.  Именно  поэтому  это сочинение было событием в жизни

Вагнера: лишь с тех пор стали  связывать с именем  Вагнера  большие надежды.

Еще  и  теперь  напоминают  мне  иногда  при  представлении  Парсифаля,  что

собственно  на  моей совести  лежит  происхождение столь  высокого  мнения о

культурной ценности этого движения.  - Я  неоднократно встречал  цитирование

книги как "Возрождения трагедии из  духа  музыки": были уши только для новой

формулы искусства, цели, задачи Вагнера - сверх этого не услышали всего, что

эта книга скрывала в основе своей ценного. "Эллинство и пессимизм": это было

бы более  недвусмысленным заглавием  - именно,  как первый  урок того, каким

образом  греки отделывались  от пессимизма, - чем  они  преодолевали  его...

Трагедия и есть доказательство, что  греки не были  пессимистами. Шопенгауэр

ошибся  здесь,  как  он  ошибался во  всем.  -  Взятое в  руки  с  некоторой

нейтральностью, "Рождение  трагедии"  выглядит весьма несвоевременным:  и во

сне нельзя  было бы представить, что оно начато под  гром битвы при Верте. Я

продумал эту проблему под стенами Метца в холодные  сентябрьские ночи, среди

обязанностей санитарной службы;  скорее  можно  было бы  вообразить, что это

сочинение старше  пятьюдесятью годами. Оно  политически  индифферентно - "не

по-немецки",  скажут теперь, - от него  разит  неприлично гегелевским духом,

оно только в  нескольких формулах отдает трупным запахом Шопенгауэра. "Идея"

-  противоположность  дионисического  и  аполлонического  -  перемещенная  в

метафизику;  сама история,  как развитие этой  идеи; упраздненная в трагедии

противоположность единству, - при  подобной оптике все эти вещи, еще никогда

не смотревшие друг другу в лицо, теперь были внезапно противопоставлены одна

другой,  одна  через  другую  освещены  и   поняты...  Например,   опера   и

революция...   Два  решительных   новшества  книги  составляют,   во-первых,

толкование дионисического феномена у греков - оно дает его первую психологию

и видит в  нем  единый  корень  всего  греческого  искусства.  -  Во-вторых,

толкование  сократизма:  Сократ,  узнанный  впервые  как  орудие  греческого

разложения,  как   типичный   decadent.   "Разумность"   против   инстинкта.

"Разумность"  любой  ценой,  как опасная, подрывающая жизнь  сила!  Глубокое

враждебное  умолчание   христианства  на  протяжении  всей   книги.  Оно  ни

аполлонично,  ни  дионисично;  оно  отрицает  все  эстетические  ценности  -

единственные  ценности,   которые   признает  "Рождение  трагедии":  оно   в

глубочайшем смысле нигилистично, тогда как в дионисическом символе достигнут

самый  крайний  предел  утверждения.  В  то  же  время  здесь есть  намек на

христианских священников как на "коварный род карликов", "подпольщиков"...